Ефрем Баух, «Ты Вечности заложник у времени в плену…»

Ефрем Баух

«ТЫ ВЕЧНОСТИ ЗАЛОЖНИК У ВРЕМЕНИ В ПЛЕНУ…»

О том, что современная ивритская проза представляет собой одно из выдающихся явлений мировой литературы, написано уже достаточно. Но при этом чаще всего подчеркивались поверхностные особенности этой прозы: многоцветная пестрота жизни, принесенная авторами из разных мест диаспоры; поиски общего знаменателя еврейского существования в Израиле; ностальгия по прошлому и новая конфликтность. Как евреи вокруг золотого тельца, так критики плясали вокруг слова «побег»: чем является ивритская литература — побегом от своих корней или побегами единого корня, бегством — или бегом в единой упряжке?

Однако на глубине литературного процесса сегодня уже отчетливо и сильно ощущается голос той новой, богатой содержанием, «параболической» (по динамическому развитию) и «фресковой» (по жажде зафиксировать вечность) ивритской литературы, которая вырастает сейчас на наших глазах. К ней можно отнести роман Канюка «Последний иудей», цикл Давида Шахара «Дворец разбитых сосудов» (романы «День графини», «Лето по дороге пророков», «Нингель», День привидений»), цикл экзистенциалистских новелл Ицхака Авербуха-Орпаза («Оленья охота, «Смерть Лисандры», «Дикая трава»), продолжаемых его же романами «Гвира» (Госпожа, матрона, государыня) и «Вечная невеста», незавершенную книгу Садэ «О положении человека» и книгу Амалии Каханэ-Кармон «Магнитные поля».

В этой статье речь идет о крупнейшем современном прозаике Израиля — Ицхаке Авербухе-Орпазе.

ПРАМАТЕРЬ

Интересно было бы в деталях проанализировать развитие и метаморфозы архетипа Праматери в течение веков у разных народов. Но для этого необходимо обширное исследование.

В Танахе, как известно, главенствует мужское начало: праматерь Ева вышла из ребра Адама. Зло здесь связано с женщиной: в тот миг, когда Ева откусила от запретного яблока, все человечество ощутило на губах вкус смерти («Зоар»).

Пророки не устают проклинать блудниц и сам Израиль, погрязший в блуде («Израиль» на иврите женского рода).

Народ Израиля, пришедший в Землю обетованную, сталкивается здесь с Ханаанским (финикийским) культом храмовой жрицы-блудницы, неистовой богини Ашторет (Астарты), чьи блудилищные гроты, подобно пчелиным сотам, лепились вокруг Тира и Сидона. Несомненно, пророки проклинают именно тех, кто соблазнился этим культом. В кабалистической книге «Зоар» образ Анти-Евы, предводительницы ведьм Лилит обретает уже космические размеры: все зло в мир несет женское начало. А где-то в варварской еще Европе новым перевоплощением амазонок, отзвуком матриархата, возникают валькирии, женщины-воительницы, фурии мщения. Напротив, в древнем Риме весталки (жрицы-девственницы) были предшественницами непорочной девы.

17 стр., 8372 слов

Экономические циклы: сущность, причины, фазы

... в современной России. Глава 1. Причины цикличности экономики и виды экономических циклов. Фазы промышленного цикла и механизм их смены 1.1 История возникновения проблемы цикличного развития ... относительно натурального хозяйства начало переходить на более высокий уровень основанной на тесной взаимосвязи всех ее звеньев развитой денежной экономики. Колебательная экономическая динамика наблюдается уже ...

С появлением христианства в мировое сознание входит образ земной Праматери, ангельски-чистой девы Марии, богородицы, занявшей главенствующую роль в католической («вселенской») церкви. К этому образу восходит «Вечно Женственное» у Гете, нашедшее столь мистическое развитие у Владимира Соловьева и оплодотворившее русскую символическую поэзию начала нашего века, вплоть до «Прекрасной Дамы» Александра Блока.

Интересно, что в последнее десятилетие ивритская литература тоже начинает обращаться к образу Праматери. Целая галерея женских образов появляется в цикле романов Шахара, представляя собой различные модификации Праматери (впрочем, скорее ханаанского толка, то есть жриц-блудниц типа Ашторет).

Совершенно новая, однако, модификация — «Праматерь, несущая мщение», — появляется сегодня в ивритской литературе на страницах произведений Ицхака Авербуха-Орпаза. Уже в его романе «Гвира» можно было услышать косвенные отзвуки языческого культа валькирий. В новом романе Орпаза «Вечная невеста» архетип Праматери окончательно становится центральным. Роман этот по сложности воспроизводимьк в нем тайных родственных связей (не известных самим героям) напоминает юношескую трагедию Грильпарцера «Праматерь». В центре повествования — рассказ о некой Этке, которая забеременела от Натана Афарсемона, посланца из Эрец-Исраэль, и теперь без всякой надежды ждет возвращения своего «жениха». Вместе с нею ждет какого-то таинственного «доктора», который приедет и волшебным путем увезет ее в Эрец-Исраэль, мать рассказчика (ребенка).

Этку насилуют и убивают хулиганы городка, гои и евреи; по сути, весь сюжетный скелет «Вечной невесты» растет и развивается вокруг этого рассказа, притягивая к себе все другие мотивы. На этом скелете Орпаз создает чудную мифическую фреску о Белой Бабке (Праматери), которая выходит отомстить за невинно пролитую кровь. Белая Бабка у Орпаза — символ всего проблемного и болезненного в его личной судьбе: совсем молодым писатель покинул семью, порвав все связи с галутом и демонстративно сменив фамилию Авербух на Орпаз. Позднее его мать погибла в Катастрофе. Узнав о примерной дате ее гибели, он был потрясен: в эти дни в Тель-Авиве не переставали плясать на карнавалах. Прошлое разом вернулось: Ицхак Орпаз вернул себе фамилию Авербух, как возвращают намеренно забытую и потому мстящую часть собственной жизни. С этого момента во всех его произведениях возникает мотив Праматери, нашедшей полное выражение в Белой Бабке из романа «Вечная невеста».

Перед нами — роман о ненависти и любви. Ненависть, «серая, как мешок, и тяжелая, как ноша лет», выступает здесь, в разных ипостасях: то как ненависть к собачьему миру, больному, безумному, охваченному страстью к убийству; то как ненависть злого вожделения, которое отвергает законы нравственности и человечности. Жители городка — по сути, полулюди-полуживотные:

  • каждый скрывает свою животную сущность, которая проявляется в страсти убивать;
  • им нужна не свобода, а лишь полное освобождение страстей — пожирать и быть пожираемыми. Характерно, что у них «нет матери», они не знают своих корней, и это особенно важно в «Вечной невесте», ибо сюжетно роман строится как странствие-поиск на пути к материнской любви.

В «Вечной невесте» «Орпаз» в писателе наконец-то примиряется с «Авербухом» — и не только потому, что обнажает еврейские корни, необходимые для понимания израильской реальности, но, прежде всего, потому, что показывает, как из ненависти еврея — жертвы убийц и палачей — может вырасти самая общечеловеческая, самая гуманная литература.

12 стр., 5877 слов

Нетипичная личность в историческом пространстве или Эффект "белой вороны"

"Ролевое" рассмотрение личности в соответствии с принадлежностью к определенному социуму вытесняет на периферию исторического знания опыт миллионов малозаметных с точки зрения глобальных исторических процессов людей, которые самостоятельно решали проблемы социальной идентичности, исторической "вписанности". Современные методы микроистории и "истории повседневности" способны глубоко проникнуть в ...

Историю Белой Бабки, изложенную во второй, центральной части «Вечной невесты», обрамляет повествование о странствии трех фантастических персонажей — немого (ему отрезали язык), курицы Куки и слепого (курица выклевала ему глаза) — по развалинам Эрец-Исраэль, напоминающей страну после Апокалипсиса. Это повествование строится на глубоких ассоциациях с «Ожиданием Годо» Беккета. Однако там, где у Беккета странствие совершается в неком абстрактном месте, здесь оно перенесено в ужасающий пейзаж разрушенной Эрец-Исраэль. Перед нами пустыня, и кажется, что даже сионистская мечта о возрождении Израиля не в силах победить эту неизбежно наступающую смерть, неотъемлемую от человеческого существования. И если герои Беккета ждут напрасно, то герои Орпаза, в конце концов приходят к горе, на которой покоится гроб погибшей, но вечно живой Белой Бабки. Силой ненависти Белая Бабка поднимается из гроба, чтобы свести счеты со своими врагами. В реалистическом повествовании такой счет свести, разумеется, невозможно. Не то — в мифе. И не потому, что миф оживляет мертвых, но потому, что он показывает: ничто в этом мире не умирает и не может умереть, ибо преступление связано с воздаянием.

Паломничество, странствие и возвращение — главный стержень творчества Авербуха-Орпаза. Атмосфера странствия чем-то напоминает атмосферу «Паломничества в страны Востока» Германа Гессе. Это особенно ощутимо в повести «Странствия Даниэля» и романе «Вечная невеста», романе, который представляет несравненно более широкую, чем прежние его произведения, всеобъемлющую метафору, некое свободно развивающееся словесное полотно, пространство невероятной мощи. В нем события то ли происходят, то ли нет, в наше ли время, в иное, в нашем ли измерении, в ином ли: сцена распахнута, повествование организуется автором в едином фокусе сопротивления и приязни Женщине с большой буквы — «Вечной невесте».

Автора преследует некий архетип — видение из детства — девы, женщины, матери: женщина у окна скрывается между шторами; белое лицо, раскосые глаза; исчезнувший ее жених должен явиться в любой миг; в шаге от нас малыш, то ли сын, то ли брат; он зачарованно смотрит на нас, полный страха, беспомощности и непонятного ему самому очищающего света.

И свет этот смягчает всю огромную фреску романа, воспринимаемую как некая интрига между восемнадцатым веком и детскими играми взрослых, комическая пародия на мифологический сюжет, доводимая до крайней самоиронии.

Завершая роман, автор как бы задает своему герою, «паломнику-атеисту», новую цель: в отличие от паломников Беккета и Камю (также оказавшего влияние на Орпаза) он стремится — домой. В прямом, почти реалистическом смысле он возвращается к матери, которую покинул; в смысле мифическом — к Праматери и к ее любви, которой движется весь мир.

2 стр., 563 слов

Вечная любовь в романе Мастер и Маргарита, Булгаков

... на свете настоящей, верной, вечной любви? … я покажу тебе такую любовь!” И ему это удается. На фоне интригующих сюжетов, происходящих в двух разных временных пространствах, развивается любовь Мастера и ... content="­Вечная любовь Произведение "Мастер и Маргарита" - это роман о настоящей любви, ради которой человек готов пожертвовать всем. М. А. Булгаков так изобразил это вечное и ...

Новый вариант притчи о возвращении блудного сына.

Финал романа странен в своей простоте. То ли увиденные ребенком похороны. То ли — рождение — воскресение. То ли смертельное желание пишущего прекратить болтовню, словоизвержение перед лицом Судьбы, в последний миг.

«…Приблизились к гробу, и человек, ведущий меня за руку, выглядел, как жених, взошедший из недр земли. Я был готов ко всему. Люди на гребне скалы слева и на склоне горы справа — группами — группами — следили за нами. При более пристальном взгляде можно было различить, что они в движении — проходят в самих себя и рядом с собой, каждая в собственной своей тьме… Глаза их, погасшие, остекленевшие, колыхались, как маятники — вперед-назад, на миг вспыхивая, как угольки. Не думаю, что это конец. Быть может, начало. Несомненно, это конец, если мы уже добрались сюда, но я бы на эту карту не ставил. В любом случае я бы это оставил на другое время, но, кажется, уже поздно. Ладно, будь что будет. Я был абсолютно равнодушен, я внес свою лепту, почти неощутимую, в усилие открыть крышку гроба… Я откуда-то знал эту женщину, можно сказать, всегда знал, но не закричал тут же, как это предполагалось, мама-мама…

Видела ли она меня, здесь ли я, до времени, и вот уже — последний свет, и когда я начну: издам свой первый крик. Глаза ее устремлены недвижно на жениха, и они стоят друг против друга, держатся за руки, и молчат, и я вижу — по движению света и праха — они начинают врастать в землю. Я поднял свои коротенькие руки младенца, содрогаясь всем своим тельцем, кричу — отец мать отец мать. Но земля уже захватывает меня, втягивает в себя.

Еще нет. Я знаю, где остановиться, даже если не учили меня этому… Прекрати болтать. Я говорю себе. Язык мой не успокаивается, не оставляет мне выбора, но я научусь, я прекращу. Надо знать, надо уметь прекратить. Итак, я прекращаю. Только завершить еще несколько дел, всегда остается завершить несколько дел и освободиться. Всегда остается несколько дел».