По истории русской литературы : «Проза И.А. Бунина эмигрантского периода»

Дипломная работа

Иван Алексеевич Бунин — замечательный русский писатель, человек большой и сложной судьбы. Он был признанным классиком отечественной литературы, а также стал первым в России Нобелевским лауреатом.

«Русским классиком рубежа двух столетий» назвал Бунина К. Федин. Бунин был крупнейшим мастером русской реалистической прозы и выдающимся поэтом начала XX века. Писатель-реалист видел и неминуемое разрушение, и запустение «дворянских гнезд», наступление буржуазных отношений, проникавших в деревню, правдиво показал темноту и косность старой деревни, создал много своеобразных, запоминающихся характеров русских крестьян. Проникновенно художник пишет и о чудесном даре любви, о неразрывной связи человека с природой, о тончайших движениях души[4; 3]

Своим учителем писатель считал Л. Толстого, который повлиял на трактовки некоторых тем. И. Бунин увлекался в свое время толстовской теорией непротивления злу насилием. Герой повести “Деревня” Кузьма верит в идеал Платона Каратаева. Но жизнь заставляет усомниться в возможности его осуществления. Автор наделяет героя собственными раздумьями и разочарованиями. И. Бунину присущ интерес ко всему запредельному и вечному. Именно поэтому он обращается к теме жизни и смерти, затронутой в повести Толстого “Смерть Ивана Ильича”. В этом произведении смерть изображается как экстремальная ситуация, перед лицом которой человек оценивает всю свою жизнь. Соглашаясь с Толстым, Бунин идет дальше своего учителя. В рассказе “Господин из Сан-Франциско” показывает безликого американского миллионера. Это всего лишь скверная игра, за которой скрыто духовное угасание. Сложным было отношение писателя к Ф. Достоевскому. Бунин отрицал его мировоззрение, но все-таки обращался к проблемам, затронутым Достоевским. Сильнее всего это проявилось в рассказе “Петлистые уши”. Бунин доводит до крайности характер идейного преступника. Отталкиваясь от образа Раскольникова, писатель показывает преступление без наказания. Мир, по мнению Бунина, достиг предела бездуховности и распада, утверждая, что покаяние — это удел слабых. Столь мрачная картина, нарисованная писателем, заставляет убедиться в том, что на смену надеждам русской классики приходят безнадежность и трагические предвидения.

По мироощущению И. Бунину ближе всех был А. Чехов. Это объяснимо, поскольку в творчестве последнего уже ощущаются философия и психология XX века. Чехов предвосхищает новое столетие. Бунин перенял у своего старшего современника интерес к жизни обычного человека не маленького или великого, а среднего. Следом за Чеховым писатель показывает, как засасывает людей жизнь в российской глубинке. Вещный мир поглощает героев, убивая их мечты. Обаятельна и трогательна главная героиня, чей внутренний мир наполнен радостью и надеждой. Но и ее жизнь прошла без счастья и смысла. Попытка вернуться к памяти юности и весны оказалась безнадежной: ничего исправить героиня уже не успевает. В конце рассказа возникает образ поезда, несущегося через всю Россию, где очень много несостоявшихся людей. Писатель не видит возможности что-либо изменить. Единственная ценность, способная поддержать человека, — это вспышка любви. Об этом рассказ “Солнечный удар”. Построенный по аналогии с чеховским рассказом “Дама с собачкой”, он содержит внутреннюю полемику с ним. Для Чехова встреча героев и посетившее их чувство — залог будущего обновления жизни. Для Бунина любовь — это только мгновение, солнечный удар. За ним может не последовать изменений, но в нем оправдание всей их жизни.

6 стр., 2811 слов

Интересные факты о серии книг «Жизнь замечательных людей»

... в качестве аргумента в сочинении по русскому языку на ЕГЭ и ОГЭ, а также в эссе по обществознанию. Тема, проблема. Отражение проблемы . Дружба. В чём проявляется истинная дружба? Роль дружбы в жизни человека. ... философ Бердяев, ученый Вернадский, поэт и писатель Бунин, писатель Алексей Николаевич Толстой, один из самых значительных и известных в мире русских писателей и мыслителей Максим Горький, а ...

актуальность темы дипломной работы «Проза эмигрантского периода И.А.Бунина».

Цель работы:, Задачи исследования:

1 . Установить основные события и периоды литературной деятельности И.А. Бунина в эмиграции;

2 . Определить направленность и характерные черты эволюции мировоззрения писателя, а также ее воздействие на творчество в эмигрантский период;

3 . Провести сравнительный литературоведческий анализ российской темы в творчестве писателя в доэмигрантский период и в период эмиграции;

Источники:, Объект исследования:, Предмет исследования:, Методы исследования:, Практическая значимость:

Глава I . Эмигрантская «ветвь» русской литературы .

1.1. Первая волна русской эмиграции

Преувеличение задач борьбы за светлое будущее, за нового человека вело к уничтожению ценнейших явлений культуры, к репрессиям против представителей старой интеллигенции. Результатом такой политики была массовая эмиграция представителей русской культуры.

История русской эмиграции как массового явления началась еще с 1920 года, когда в результате революции и гражданской войны около 2 миллионов человек оказались выброшенными за пределы родины. Судьба разбросала русских беженцев по всему миру. За пределами России оказались известные писатели, ученые, артисты, художники, музыканты, имена которых по праву стали достоянием мировой культуры. По разным причинам и в разное время родину покинули А. Аверченко, К. Бальмонт, И. Бунин, З. Гиппиус, Д. Мережковский, А. Куприн, Игорь Северянин, Саша Черный, М. Цветаева, А. Толстой, П. Милюков, П. Струве, Н. Бердяев, Н. Лосский, П. Сорокин, А. Бенуа, К. Коровин, С. Рахманинов, Ф. Шаляпин и многие другие выдающиеся деятели русской культуры.

Основной причиной возникновения русской эмиграции в 1917-1925 годы является неприятие революции октября 1917 года, страх перед ее кровавыми расправами со «старым» миром, гибель белого движения, гражданская война, в огне которой было уничтожено 9 миллионов человек.

15 стр., 7494 слов

Георгий Иванов (из истории русской эмиграции)

... Адамович Г. Вклад русской эмиграции в мировую культуру. Париж, 1961. С. 9. Среди этих имен - и имя Георгия Иванова. В воспоминаниях ... не люди, что ли?» Бунин И. Дневники. М., 1990. С. 404. Таким образом, актуальность предлагаемого исследования не представляет сомнения. ... русских людей в эти трагические для России годы использовали свои силы, дарования и ставшую их уделом свободу для творчества, ...

В результате большевистского террора возникает мощные эмигрантские потоки, один из которых был направлен на Европу (в основном, Париж, Берлин), а другой — на Восток (в Манчжурию и Китай).

Следует вместе с тем уточнить: были разные причины, подтолкнувшие писателей к эмиграции. Не только страх перед революцией, но и случай, стечение обстоятельств, например, для Северянина, Куприна или Тэффи.

Сразу же отметим высокий образовательный уровень эмигрантов «первой» волны: 3/4 со средним, весьма значительное количество лиц с высшим образованием.

Советским декретом 1921 года все эмигранты лишались гражданства и стали «безродными». Эмиграция значительно повысила интеллектуальный потенциал Западной Европы, способствовала формированию оригинальной культурной общности, расцвету литературы, журналистики, науки. Создавались русские научные организации.

С 1921 года регулярно проводятся научные симпозиумы, выходят многочисленные научные труды.

Истинной «родиной» диаспоры, объединявшей всех эмигрантов, была русская литература. По скромным подсчетам «первая волна» вынесла на западный и восточный берега около 2 миллионов наших соотечественников, жизнедеятельность которых протекала в сфере литературы или была с ней тесно связана. Сравним: организованный Союз писателей СССР в 1934 году насчитывал около 600 писателей.

Литература же оставалась основной носительницей русского национального начала, прочным фундаментом жизни наших бывших соотечественников. Русский интеллигент в изгнании, водитель такси в Париже или рабочий на заводе «Рено» не без основания осознавали: Пушкин и Тютчев (столь непереводимые на чужие языки) — их исключительная национальная собственность.

Национальным праздником был День русской культуры и большинством русских эмигрантов он не случайно отмечался 6 июня — день рождения Пушкина.

Центром русской эмиграции «первой волны» по праву считается Париж, где в начале 20-х годов проживало более 150 тысяч «отверженных». Здесь жил Иван Бунин, Марина Цветаева, Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский, Александр Куприн — цвет русской литературы XX века.

Вглядываясь в жизнь русской эмиграции, нетрудно убедиться: она была разной и каждый из ее представителей вел себя сообразно своим представлениям о чести и совести, о том деле, которое для него было главным на земле.

По-разному относились эмигранты и в своей Родине.

Марина Цветаева, отбывая на родину в 1938 году, понимала, что отправляется навстречу гибели. Но — жить и даже умереть вне Родины не смогла.

Национальный талант — Александр Куприн — не сумел приспособиться к чужой жизни, лишившись духовной подпитки за рубежом.

Великий русский писатель Бунин решительно отверг «новый» путь России, с ненавистью отзываясь о «ленинских градах» в знаменитых «Окаянных днях».

Свою знаменитую речь «Миссия русской эмиграции», произнесенную 16 февраля 1924 года в Париже, Иван Алексеевич Бунин закончил словами: «Да будет нашей миссией не сдаваться ни соблазнам, ни окрикам. Это глубоко важно и вообще для неправедного времени сего, и для будущих праведных путей самой же России. (…) Говорили — скорбно и трогательно — говорили на древней Руси: “Подождем, православные, когда Бог переменит орду”. Давайте подождем и мы. Подождем соглашаться на новый “похабный мир” с нынешней ордой» [ 12; 420 ].

51 стр., 25145 слов

Контрреформы в России в 80-90-е гг. XIX в

... к ревизии реформ 1860-1870-х гг.; выявить содержание и особенности контрреформ в области суда, образования и печати в 1880-х годах в России; ... Александра III, однако, в ближайшем окружении он не скрывал неприязни к отцовским преобразованиям. Александр III стремился ... Растущая неприязнь к реформам 60-х годов, подорвавшим вековые устои русской жизни, привела к различным изменениям в государственном ...

Такова была миссия тех, кто промыслом Божиим оказался на чужбине, без родины, но и в относительной безопасности в страшные революционные годы и последовавшие за ними бесконечные десятилетия владычества большевиков над Россией. Нельзя было соглашаться с новыми хозяевами жизни, выполнять их политический и культурный заказ, но надо было хранить родину, язык, культуру, веру отеческую, сам строй межчеловеческих отношений в сердцах своих и в среде своей. Хранить и передавать детям, а потом и внукам. Многие рассеялись, растворились «в европейском ласковом плену», но все же сохранился «остаток», столь же бесценный для будущей России.

Из Константинополя Бунин переезжает в Болгарию, затем — Сербию, а в конце марта 1920 года прибыл в Париж — вместе с женой Верой Николаевной Муромцевой, ставшей его спутницей до конца дней. Он жил в Париже и на юге Франции, в Грассе, небольшом городке на юге, вблизи Канн. За 33 года, прожитых писателем во Франции, страна не стала для него родной, но он нашел в себе силы для работы.

Бунин оседает в Париже, примыкая к правым, монархическим кругам, группировавшимся вокруг газеты «Возрождение». В первые годы эмиграции Бунин — неистовый борец против всего, что связано с Советской Россией. СССР для него становится «царством антихриста» — Ленина. «Планетарный» скот, «выродок», «нравственный идиот от рождения», «русский Каин»- это у Бунина о вожде пролетариата. «Ленин явил миру… нечто чудовищное, потрясающее: он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек… На своем кровавом престоле он стоял уже на четвереньках…»

Эти слова взяты из речи «Миссия русской эмиграции», произнесенной Иваном Буниным в Париже 16 февраля 1924 года. «Миссия русской эмиграции, — говорил писатель, — доказавшей своим исходом из России и своей борьбой, своими “ледяными походами”, что она не только за страх, но и за совесть не приемлет ленинских градом, ленинских заповедей, миссия эта заключается ныне в продолжении этого неприятия». «Они хотят, чтобы реки текли вспять, не хотят признать совершившегося!» Нет, не так, мы хотим не обратного, а только иного течения. Мы не отрицаем факта, а расцениваем его… с точки зрения не партийной, не политической, а человеческой, религиозной. «Они не хотят ради России претерпеть большевиков!» Да, не хотим — можно было претерпеть ставку Батыя, но Ленинград нельзя претерпеть. «Они не прислушиваются к голосу России!» Опять не так: мы очень прислушиваемся и — все еще тот же и все еще преобладающий голос хама, хищника, комсомольца, да глубокие вздохи. Знаю, многие уже сдались, многие пали, а сдадутся и падут еще тысячи и тысячи.

3 стр., 1107 слов

САЛОН ШЕРЕР КАК МОДЕЛЬ ВЫСШЕГО ОБЩЕСТВА В РОССИИ НАКАНУНЕ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ...

... целое. На этой странице искали : салон анны павловны шерер описание салон шерер в чем смысл сравнения салона шерер с прядильной мастерской салон анны павловны шерер что представляет собой хозяйка и посетители салона шерер Сохрани ... героев. Тем самым Л. Толстой лишает завсегдатаев салонов права на существование в обществе после Отечественной войны 1812 года. По твердому убеждению писателя, 1812 год ...

Но все равно: останутся и такие, что не сдадутся никогда…»

Иван Бунин был одним из тех, кто не сдался, продолжал борьбу с ленинско-сталинским режимом до конца своих дней.

Тридцать три года, проведённые на чужбине, «в чужом, наёмном доме», вдали от земли, которую любил «до боли сердечной». Чем они были для Бунина-художника?

Многие считают, что этот период стал взлётом творчества Бунина. Современники Бунина единодушно отмечали, что именно в изгнании художник создал самые совершенные, самые лучшие свои вещи. Почти все они на русские темы, о России.

Воздействие эмиграции на творчество Бунина было глубоко и последовательно. Положение человека, вырванного из своей среды и лишенного дома, заставляет искать убежища. Для Бунина подобным убежищем были воспоминания о России прежней: «Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали — всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…».

Первый год эмиграции был для Бунина, по выражению одного из критиков, «немым». Он читает Л. Толстого, которого он любил всю жизнь, и делает дневниковые записи, сознавая, что лишился всего — «людей, родины, близких». «Ах, как бесконечно больно и жаль того счастья», — криком сердца вырываются слова при воспоминании о прошлом. Но вместе с тем, ослепленный враждой к Советской России, Бунин нападает на все, что связано с ней.

Возвращение к подлинному творчеству происходит медленно. Рассказы первых лет эмиграции весьма разнообразны по своей тематике и настроению, но преобладают в них пессимистические ноты. Особенно потрясает рассказ «Конец», где реалистически передана картина бегства писателя из Одессы за границу на стареньком французском суденышке «Патрас».

Живя на родине, Бунин считал, что не обязан всю жизнь писать на русские темы и только о России. В эмиграции он получает неограниченную возможность изучать и брать материал из другой жизни. Но нерусская тематика занимает незначительное место в послеоктябрьском периоде творчества Бунина. По мнению А. Твардовского, Бунин, как никто другой, «обязан своим бесценным даром» России, родному орловскому краю, его природе. Еще совсем молодым в статье о поэте из народа, своем земляке Никитине, Бунин писал о русских поэтах — это «люди, крепко связанные со своей страной, со своей землей, получающие от нее мощь и крепость».

Но вот, оказавшись изгнанником, он как никто другой жестоко страдал вдали от родины, постоянно ощущая всю глубину потери. Россия — это то единственное место в мире, где писатель чувствует себя русским во всей полноте и неповторимости. И, осознав, что не может без России существовать ни как человек, ни как писатель, что родина от него неотторжима, Бунин нашел свой способ связи, возвратившись к ней любовью.

Писатель обращается к прошлому и создает его в преображенном виде. О том, как велика тяга писателя к соотечественникам, как глубока его любовь к России, свидетельствует его рассказ «Косцы», где речь идет о рязанских крестьянах, их вдохновенном труде, берущем за душу пении во время сенокоса на орловской земле. В рассказе «Косцы» главная прелесть для него не только в крестьянах и их дивном пении: «Прелесть была в том, что все мы были дети своей родины и были все вместе и всем нам было хорошо, спокойно и любовно без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, не должно понимать, когда они есть. И еще в том была (уже не сознаваемая нами тогда) прелесть, что эта родина, этот наш общий дом была — Россия, и что только ее душа могла петь так, как пели косцы в этом откликающемся на каждый их вздох березовом лесу».

12 стр., 5767 слов

Роль фольклорного театра в духовной жизни русского народа

... игрище. На протяжении XVII в. бытовал термин «потеха», который позже был заменён «комедией». Грандиозные реформы Петра Великого, изменили не только уклад жизни, но и традиционную культуру России. «Насаждая театр по ...

Необходимо особо отметить, что все произведения Бунина эмигрантского периода за очень редким исключением построены на русском материале. Писатель вспоминал на чужбине Родину, ее поля и деревни, крестьян и дворян, ее природу. Бунин прекрасно знал русского мужика и русского дворянина, у него был богатый запас наблюдений и воспоминаний о России. Он не мог писать о чуждом ему Западе и никогда не обрел второй родины во Франции. Бунин остается верен классическим традициям русской литературы и продолжает их в своем творчестве, пытаясь решить вечные вопросы о смысле жизни, о любви, о будущем всего мира.

Как и прежде, он сдвигает жизнь и смерть, радость и ужас надежду и отчаяние. Но никогда ранее не выступало с такой обостренностью в его произведениях ощущение бренности и обречённости всего сущего — красоты, счастья, славы, могущества. Созерцая ток времени, гибель далёких цивилизаций, исчезновение царств («Город Царя Царей», 1924), Бунин словно испытывает болезненное успокоение, временное утоление своего горя. Но философские и исторические экскурсы и параллели не спасали. Бунин не мог оставить мыслей о России. В эмиграции не только не прервалась внутренняя связь Бунина с Россией, но и ещё более обострилась любовь к родной земле и страшное чувство потери дома. Россия навсегда останется не только «материалом», но и сердцем бунинского творчества. Только теперь Россия полностью отойдёт в мир воспоминаний, будет воссоздаваться памятью.

Как бы далеко от неё он ни жил, Россия была неотторжима от него. Однако это была отодвинутая Россия, не та, что раньше начиналась за окном, выходящим в сад; она была и словно не была, всё в ней встало под вопрос и испытание. В ответ на боль и сомнение в образе России стало яснее проступать то русское, что не могло исчезнуть и должно было идти из прошлого дальше. Иногда, под влиянием особо тяжёлого чувства разрыва с родиной, Бунин приходил к настоящему сгущению времени, которое обращалось в тучу, откуда шли озаряющие мысли, хотя горизонт оставался беспросветен. Но сгущение времени далеко не всегда приводило во мрак. Напротив, Бунин стал видеть, ища надежды и опоры в отодвинутой им России, больше непрерывного и растущего, чем, может быть, раньше, когда оно казалось ему само собой разумеющимся и не нуждалось в утверждении. Теперь, как бы освобождённые разлукой от застенчивости, у него вырвались слова, которых он раньше не произносил, держал про себя, — и вылились они ровно, свободно и прозрачно. Трудно представить себе, например, что-нибудь более просветлённое, чем его «Косцы» (1921 г.).

Это рассказ тоже с взглядом издалека и на что-то само по себе будто малозначительное: идут в берёзовом лесу пришлые на Орловщину рязанские косцы, косят и поют. Но опять-таки Бунину удалось разглядеть в одном моменте безмерное и далёкое, со всей Россией связанное; небольшое пространство заполнилось, и получился не рассказ, а светлое озеро, в котором отражается великий град.

2 стр., 793 слов

Роль И.А. Бунина в русской литературе

... до И.А. Бунина в русской литературе еще ... русской природе, о ее красоте Бунин пишет в период эмиграции. Бунин ... Бунина из русской литературы, она бы потускнела…” - я хотела так закончить, но я вспомнила, что вы говорили, что нельзя заканчивать сочинение ... Бунин говорил, что “его всегда волновали земля и народ”. Любовь к России была основой его духовного опыта. Он писал, как бы подводя итог своей жизни, в ...

Мыслью о трагической судьбе России подсвечено с большей или меньшей силой все бунинское творчество эмигрантской поры.

«Вечные темы», звучавшие в дооктябрьском творчестве писателя, размышления о смысле бытия, о любви и смерти связываются теперь, а с годами всё более и более, с мыслью о России, отошедшей для него в область воспоминаний. Бунин-художник теперь в прошлом, в дореволюционной Москве, в усадьбах, которых уж нет, в провинциальных русских городках. Но старые темы и само прошлое преображаются в его творчестве новым душевным состоянием — ощущением какой-то трагической сопряжённости своей судьбы и судьбы России.

В отличие от многих русских писателей, как и он, вынужденных покинуть Россию, Бунин не считал, что не может полноценно творить в отрыве от родины. Психологически объяснимо: Бунину в эмиграции удалось не просто много писать, но, извлекая из памяти живые образы уходящей Руси, создать один за другим несколько шедевров. Бунин говорил: все лучшее он написал в эмиграции, отделение от России ему не мешало, «мы, писатели, носим родину в себе»[8;12].

Так или иначе, не превратившись в политического деятеля, Бунин боролся с большевизмом своим профессиональным оружием — словом. Многие писатели-изгнанники на время замолчали как «поэты» и заговорили как граждане, пытаясь раскрыть глаза западному миру и побудить его к вмешательству.

Близко знавшая Бунина в годы эмиграции Г. Кузнецова, автор известного «Грасского дневника», записала в конце 20-х годов свои впечатления о Бунине: «Сейчас, когда все стонут о душевном оскудении эмиграции,… в то время как прочие писатели пишут или нечто жалобно-кислое, или экклезиастическое… среди нужды, лишений, одиночества, лишенный родины и всего, что с ней связанного, «фанатик» Бунин вдохновенно славит творца, небо и землю, породивших его и давших ему видеть гораздо больше несчастий, унижений и горя, чем упоений и радостей.… Да, это настоящее чудо, и никто этого чуда не видит, не понимает! Каким же, значит, великим даром душевного и телесного (несмотря ни на что) здоровья одарил его господь!.. » [39 ;263] .

Темы дореволюционного творчества писателя раскрываются и в творчестве эмигрантского периода, причем в еще большей полноте. Произведения этого периода пронизаны мыслью о России, о трагедии русской истории 20 века, об одиночестве современного человека, которое только на краткий миг нарушается вторжением любовной страсти (сборники рассказов «Митина любовь», 1925, «Солнечный удар», 1927, «Темные аллеи», 1943, автобиографический роман «Жизнь Арсеньева», 1927-1929, 1933).

Почти все, что он написал в эмиграции, принадлежит к его лучшим творениям. Шедеврами эмигрантского периода становятся повесть «Митина любовь», «Жизнь Арсеньева» (пожалуй, самое «бунинское произведение»), сборник рассказов о любви «Темные аллеи» и художественно-философский трактат «Освобождение Толстого». Последняя книга, над которой работал Бунин и которую ему не удалось завершить, — «О Чехове»

С событиями 1917 г. странным образом совпало оскудение поэтического дара Бунина. Находясь в эмиграции, он переделывает ранние стихи, строже отбирает новые. Немногочисленные стихи, написанные в эмиграции, пронизаны чувством одиночества, бездомности и тоски по России.

2 стр., 938 слов

Тема России в поэзии русской эмиграции (И. Бродский)

... на “ты”. Взамен он получил Россию Бунина, Ходасевича и других великих русских писателей, которые, оказавшись в эмиграции, ... России в “третью волну” эмиграции. Стал нобелевским лауреатом и умер в достатке и почете. Но я задал себе вопрос: а все ли хорошо сложилось в его жизни, ... тема трагических отношений с родиной волновала поэта задолго до эмиграции. Например, в 1961 году он пишет: Воротишься на ...

Но высшие достижения его поэзии позади, всю силу своего лиризма Бунин перенес в прозу.

В эмигрантский период проза Бунина становится эмоциональной, музыкальной и лиричной. В эмиграции Бунин еще острее чувствовал таинственную жизнь русского слова, достигая языковых вершин и обнаруживая удивительное знание народной речи. Все, написанное им в эмиграции, касалось России, русского человека, русской природы: «Косцы», «Лапти», «Далекое», «Митина любовь», цикл новелл «Темные аллеи», роман «Жизнь Арсеньева» и др.

Несмотря на то, что мысль о России, ее истории и ее будущем органична для Бунина и что все его творчество есть непреложное служение этой теме, в эмиграции он видит дореволюционную Россию уже не такой, какой он видел ее в «Деревне», «Суходоле», «Ночном разговоре». Из поля зрения Бунина теперь исчезает едва ли не центральный герой его прежнего творчества — крестьянин, мужик. Понятие народной России неразрывно связано было у Бунина в то время с представлением о стране по преимуществу крестьянской, мужицкой.

Исчезновение из творчества Бунина периода эмиграции мужика привело к образованию иной, новой общественно-этической концепции России. Слой интеллигентский и полуинтеллигентский, дворянский и просвещенный купеческий находится теперь в центре его художественного внимания, из его среды избирает Бунин героев и черпает конфликты.

Бунин видит теперь Россию (в «Чистом понедельнике», во всяком случае) стоящей на границе враждебных, но с одинаковой силой воздействующих на нее миров — западного и восточного, европейского и азиатского.

Боль от происшедшей катастрофы с годами притупляется, в ответах Бунина на политические анкеты появляются нотки усталости: «Все слова давно сказаны, и мое отношение не только к большевикам, но и ко всей «великой и бескровной» хорошо известно»… Постепенно происходит привыкание к жизни на чужбине, возвращается творческое состояние.

После выхода сборника «Господин из Сан-Франциско» (1921) и романа «Жизнь Арсеньева» (1929) литературная слава Бунина распространилась по Европе.

В марте 1928 года в Сорбонне открылась международная конференция по насущным проблемам литературы. Профессор Николай Кульман выступил с большим докладом «Иван Бунин. Его литературная деятельность во Франции». «После смерти Льва Николаевича Толстого, — сказал он аудитории, — Бунин постоянно превосходил всех русских писателей по художественному мастерству и таланту, ясности и элегантности стиля, по силе изображения и разнообразию сюжетов» [39;284.] .

Это было не случайное заявление. К этому времени три тома произведений Бунина были изданы в Англии и Америке, два тома — в Германии. Большое количество книг вышло во Франции, переведено на шведский, венгерский, итальянский, испанский, японский, иврит, на славянские языки.

Его высоко ценили Р.-М. Рильке, Томас Манн, Ф. Мориак, Р. Роллан.

5 стр., 2318 слов

Евгений Онегин энциклопедия русской жизни

... Евгений Онегин” энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведением. II . Жизнь дворянства 1) воспитание «золотой молодёжи петербургской» Пушкин на примере главного героя показывает образ жизни ... глубоком нравственном общечеловеческом содержании русской литературы. Текст романа «Евгений Онегин» пестрит историзмами – ... крестьянство Во время жизни Онегина в России всё ещё существовало ...

1.2. Основные жанры и темы русской эмиграции.

Проблема России — это одна из главнейших проблем русского общественного сознания.

Среди поэтов, чье творчество сложилось в России, за границу выехали И.Северянин, С.Черный, Д.Бурлюк, К.Бальмонт, Гиппиус, Вяч.Иванов. В историю русской поэзии в изгнании они внесли незначительную лепту, уступив пальму первенства молодым поэтам – Г.Иванову, Г.Адамовичу, В.Ходасевичу, М.Цветаевой, Б.Поплавскому, А.Штейгеру и др. Главным мотивом литературы старшего поколения стала тема ностальгической памяти об утраченной родине. Трагедии изгнанничества противостояло громадное наследие русской культуры, мифологизированное и поэтизированное прошедшее. Темы, к которым наиболее часто обращаются прозаики старшего поколения, ретроспективны: тоска по «вечной России», события революции и гражданской войны, русская история, воспоминания о детстве и юности. Смысл обращения к «вечной России» получили биографии писателей, композиторов, жизнеописания святых: Ив.Бунин пишет о Толстом ( Освобождение Толстого ), М.Цветаева – о Пушкине ( Мой Пушкин ), В.Ходасевич – о Державине ( Державин ), Б.Зайцев – о Жуковском, Тургеневе, Чехове, Сергии Радонежском (одноименные биографии).

Создаются автобиографические книги, в которых мир детства и юности, еще не затронутый великой катастрофой, видится «с другого берега» идиллическим и просветленным: поэтизирует прошлое Ив.Шмелев ( Богомолье , Лето Господне ), события юности реконструирует Куприн ( Юнкера ), последнюю автобиографическую книгу русского писателя-дворянина пишет Бунин ( Жизнь Арсеньева ), путешествие к «истокам дней» запечатлевают Б.Зайцев ( Путешествие Глеба ) и Толстой ( Детство Никиты ).

Особый пласт русской эмигрантской литературы составляют произведения, в которых дается оценка трагическим событиям революции и гражданской войны. Эти события перемежаются со снами, видениями, уводящими в глубь народного сознания, русского духа в книгах Ремизова Взвихренная Русь , Учитель музыки , Сквозь огонь скорбей . Скорбной обличительностью насыщены дневники Бунина Окаянные дни . Роман Осоргина Сивцев Вражек отражает жизнь Москвы в военные и предвоенные годы, во время революции. Шмелев создает трагическое повествование о красном терроре в Крыму – эпопею Солнце мертвых , которую Т.Манн назвал «кошмарным, окутанным в поэтический блеск документом эпохи». Осмыслению причин революции посвящен Ледяной поход Р.Гуля, Зверь из бездны Е.Чирикова, исторические романы примкнувшего к писателям старшего поколения Алданова ( Ключ , Бегство , Пещера ), трехтомный Распутин В.Наживина. Противопоставляя «вчерашнее» и «нынешнее», старшее поколение делало выбор в пользу утраченного культурного мира старой России, не признавая необходимости вживаться в новую действительность эмиграции. Это обусловило и эстетический консерватизм «старших»: «Пора бросить идти по следам Толстого? – недоумевал Бунин. – А по чьим следам надо идти?».

Иной позиции придерживалось младшее «незамеченное поколение» писателей в эмиграции (термин писателя, литературного критика В.Варшавского), поднявшееся в иной социальной и духовной среде, отказавшееся от реконструкции безнадежно утраченного. К «незамеченному поколению» принадлежали молодые писатели, не успевшие создать себе прочную литературную репутацию в России: В.Набоков, Г.Газданов, М.Алданов, М.Агеев, Б.Поплавский, Н.Берберова, А.Штейгер, Д.Кнут, И.Кнорринг, Л.Червинская, В.Смоленский, И.Одоевцева, Н.Оцуп, И.Голенищев-Кутузов, Ю.Мандельштам, Ю.Терапиано и др. Их судьба сложилась различно. Набоков и Газданов завоевали общеевропейскую, в случае Набокова, даже мировую славу. Алданов, начавший активно печатать исторические романы в самом известном эмигрантском журнале «Современные записки», примкнул к «старшим». Практически никто из младшего поколения писателей не мог заработать на жизнь литературным трудом: Газданов стал таксистом, Кнут развозил товары, Терапиано служил в фармацевтической фирме, многие перебивались грошовым приработком. Характеризуя положения «незамеченного поколения», обитавшего в мелких дешевых кафе Монпарнаса, В.Ходасевич писал: «Отчаяние, владеющее душами Монпарнаса… питается и поддерживается оскорблениями и нищетой… За столиками Монпарнаса сидят люди, из которых многие днем не обедали, а вечером затрудняются спросить себе чашку кофе. На Монпарнасе порой сидят до утра потому, что ночевать негде. Нищета деформирует и само творчество». Наиболее остро и драматично тяготы, выпавшие на долю «незамеченного поколения», отразились в бескрасочной поэзии «парижской ноты», созданной Г.Адамовичем. Предельно исповедальная, метафизическая и безнадежная «парижская нота» звучит в сборниках Поплавского ( Флаги ), Оцупа ( В дыму ), Штейгера ( Эта жизнь , Дважды два – четыре ), Червинской ( Приближение ), Смоленского ( Наедине ), Кнута ( Парижские ночи ), А.Присмановой ( Тень и тело ), Кнорринг ( Стихи о себе ).

Если старшее поколение вдохновлялось ностальгическими мотивами, то младшее оставило документы русской души в изгнании, изобразив действительность эмиграции. Жизнь «русского монпарно» запечатлена в романах Поплавского Аполлон Безобразов , Домой с небес . Немалой популярностью пользовался и Роман с кокаином Агеева. Широкое распространение приобрела и бытовая проза: Одоевцева Ангел смерти , Изольда , Зеркало , Берберова Последние и первые. Роман из эмигрантской жизни .

Исследователь эмигрантской литературы Г.Струве писал: «Едва ли не самым ценным вкладом писателей в общую сокровищницу русской литературы должны будут признаны разные формы нехудожественной литературы – критика, эссеистика, философская проза, высокая публицистика и мемуарная проза». Младшее поколение писателей внесло значительный вклад в мемуаристику: Набоков Другие берега , Берберова Курсив мой , Терапиано Встречи , Варшавский Незамеченное поколение , В.Яновский Поля Елисейские , Одоевцева На берегах Невы , На берегах Сены , Г.Кузнецова Грасский дневник .

Набоков и Газданов принадлежали к «незамеченному поколению», но не разделили его судьбы, не усвоив ни богемно-нищенского образа жизни «русских монпарно», ни их безнадежного мироощущения. Их объединяло стремление найти альтернативу отчаянию, изгнаннической неприкаянности, не участвуя при этом в круговой поруке воспоминаний, характерной для «старших». Медитативная проза Газданова, технически остроумная и беллетристически элегантная была обращена к парижской действительности 1920 – 1960-х. В основе его мироощущения – философия жизни как формы сопротивления и выживания. В первом, в значительной степени автобиографическом романе Вечер у Клэр Газданов давал своеобразный поворот традиционной для эмигрантской литературы теме ностальгии, заменяя тоску по утраченному реальным воплощением «прекрасного сна». В романах Ночные дороги , Призрак Александра Вольфа , Возвращение Будды спокойному отчаянию «незамеченного поколения» Газданов противопоставил героический стоицизм, веру в духовные силы личности, в ее способность к преображению. Своеобразно преломился опыт русского эмигранта и в первом романе В.Набокова Машенька , в котором путешествие к глубинам памяти, к «восхитительно точной России» высвобождало героя из плена унылого существования. Блистательных персонажей, героев-победителей, одержавших победу в сложных, а подчас и драматичных, жизненных ситуациях, Набоков изображает в своих романах Приглашение на казнь , Дар , Ада , Подвиг . Торжество сознания над драматическими и убогими обстоятельствами жизни – таков пафос творчества Набокова, скрывавшийся за игровой доктриной и декларативным эстетизмом. В эмиграции Набоков также создает: сборник рассказов Весна в Фиальте , мировой бестселлер Лолита , романы Отчаяние , Камера обскура , Король, дама, валет , Посмотри на арлекинов , Пнин , Бледное пламя и др.

В промежуточном положении между «старшими» и «младшими» оказались поэты, издавшие свои первые сборники до революции и довольно уверенно заявившие о себе еще в России: Ходасевич, Иванов, Цветаева, Адамович. В эмигрантской поэзии они стоят особняком. Цветаева в эмиграции переживает творческий взлет, обращается к жанру поэмы, «монументальному» стиху. В Чехии, а затем во Франции ей написаны Царь-девица , Поэма Горы , Поэма Конца , Поэма воздуха , Крысолов , Лестница , Новогоднее , Попытка комнаты . Ходасевич издает в эмиграции вершинные свои сборники Тяжелая лира , Европейская ночь , становится наставником молодых поэтов, объединившихся в группу «Перекресток». Иванов, пережив легковесность ранних сборников, получает статус первого поэта эмиграции, выпускает поэтические книги, зачисленные в золотой фонд русской поэзии: Стихи , Портрет без сходства , Посмертный дневник . Особое место в литературном наследии эмиграции занимают мемуары Иванова Петербургские зимы , Китайские тени , его известная поэма в прозе Распад атома . Адамович публикует программный сборник Единство , известную книгу эссе Комментарии .

С особой остротой и противоречивостью проблема России и революции была поставлена в отечественной литературе в начале ХХ века. Собственно, первая русская революция побудила российских писателей заново поставить и передумать обширный круг вопросов о том, «что такое Русь? На чьих костях храмы стоят? Чем душа народа жила и как он бога искал? Каковы «князья» и каковы «мужики» в русской истории?» [50 ;438].

В конце XIX — начале ХХ вв. Россия вступила в новый период истории. Это время трех революций, первой мировой войны, эпоха возникновения основных литературных течений начала 20 века. Частыми спутниками таких эпох оказывается душевное безразличие, ощущение безнадежности, неприятие жизни, скептическое безверие — все, что получает обобщающее название «декадентства». Ожидание нового, состояние неуверенности в будущем, психологической неуспокоенности явилось одной из причин бурного обновления во всех сферах жизни.

Бурный рост и развитие капитализма происходили в России на фоне общей неразвитости, отсталости, невежества крестьянской массы, составлявшей подавляющую часть населения страны. Это было главным противоречием общественного развития России на рубеже веков. Другое противоречие состояло в несоответствии потребностей капиталистического развития самодержавной форме правления. Оба названных противоречия к началу 1890-х годов обострились настолько, что Россия объективно оказалась на грани социальных потрясений. В условиях обострения противоречий, в условиях кризиса, охватившего самые разные социальные слои населения, и происходит оформление и развитие того феноменального явления, которое мы сейчас называем русским искусством конца XIX — начала XX века. Это была литература рубежа — и веков, и исторических эпох.

Конец XIX — начало ХХ веков знаменуют один из самых серьезных кризисов художественного сознания, известных истории русской и мировой литературы. Октябрьская революция привела к расколу мира на две системы, создав идеологическое, политическое и военное противостояние двух лагерей. 1917 год радикальным образом изменил судьбу народов бывшей Российской империи. Для этого периода была характерна острота идейной и эстетической борьбы, резкое углубление противоречий во взглядах на искусство и его назначение. Не менее отчетливо вырисовывается и другая особенность литературы рубежа веков — ее переходный, пограничный характер. Ощущая свою прочную связь с искусством предыдущего столетия, широко используя мотивы, темы, образы прошлого, либо, напротив, вступая в полемику с ним и отталкиваясь от предлагаемых им решений, литература рубежа веков в каких-то важных своих тенденциях продолжала жить и в послереволюционном творчестве художников, перешедших рубеж 1917 года. Особенно наглядно эта черта проявила себя в творчестве писателей-эмигрантов (например, Бунина, Куприна), где темы, проблемы, образы русской предреволюционной жизни продолжали составлять главное в самом содержании творчества.

Бесспорно, что отечественная классика, всегда предельно внимательная и чувствительная к жизни народа, не могла не отразить в своих наиболее высоких образцах «некоторые хотя бы из существенных сторон революции» (В.И. Ленин)[52;3]. Нет ни одного действительно крупного художника той поры, который бы прошел мимо вопроса о месте России и революции в национальной жизни, не осмыслил революцию как «песню судьбы» России, даже если страшился перемен и не принимал насилие. Высшая мера нравственной требовательности, моральная бескомпромиссность, вообще отличающие русскую литературу, приходят в катастрофическое противоречие с окружающей действительностью, полностью отрицая ее, чуть ли не у всех крупнейших писателей, будь то поздний Толстой или Горький, Блок или Куприн, Андреев или Ремизов, Бунин или Мережковский.

Отсюда необыкновенная чуткость русской классики к жизни, правдоискательство, восприятие красоты как беззакония, если она не оправдана этикой и моралью, исповедальность и проповедничество до белого каления, что было замечено многими иностранцами, которые сравнивали русскую литературу с западной. Ж. Леметр подчеркивал в статье «Литературы севера», что русская литература поразила его «одной особенностью: рядом с голосом художника в ней всегда слышен голос проповедника»[27; 205].

В грозные предреволюционные и революционные годы «тема о России» вставала как тема национальной судьбы перед творческим воображением Блока и Белого, Горького и А. Толстого, Бунина и Рериха, Малявина и Петрова-Водкина, Врубеля и Стравинского, Рахманинова и Прокофьева, Ремизова и Пришвина, которые сообща брали курс на «родную почву и жизнь»[57 ;99]. С новым для русской литературы героем выступает в это первое десятилетие М. Горький, вслед за которым идет А. Куприн. В повести «Молох» он первым среди молодых писателей-прозаиков ставит рабочую тему, намечая и новую для всей литературы проблему народа и интеллигенции. Бунин в «Антоновских яблоках» уже пишет о наступлении исторического перелома в жизни страны. Огромная популярность выпадает на долю «Записок врача» Вересаева, произведения и документального, и художественного, в котором автор резко протестует против устаревших форм человеческого существования. «Жизнь Клима Самгина» Горького, «Хождение по мукам», «Петр Первый» А. Толстого, поэмы А. Белого, его трилогия «На рубеже веков», «Молох» Куприна, «Записки врача» Вересаева, «Жизнь Арсеньева», «Окаянные дни» Бунина — все эти очень разные, а порою и прямо противостоящие друг другу произведения подводят итоги русской жизни, служат свидетельством преемственности решения национальной темы в отечественной художественной литературе. В них заново и по-новому поставлены «вечные русские вопросы» о государстве и революции, сущности власти и цене преобразований, о личности и коллективе, об ответственности интеллигенции перед народом. Революция дала ответы на многие из этих вопросов, но, в свою очередь, поставила много новых.

Отстаивать «русскую духовную культуру, русское искусство после того, как посрамлена и затоптана в грязь вся русская действительность» (А. Бенуа) [64 ;145]. — под этим призывом А. Бенуа, сформулированным в присущей ему энергической манере, многие художники готовы были поставить подпись — и ставили своими произведениями.

Таким образом, мы видим, что наступление века ассоциировалось с перевалом времен и судеб, завершением целой полосы истории, началом принципиально нового периода отечественного и мирового развития.

Самые светлые умы России, одним из которых, безусловно, является Иван Алексеевич Бунин в своих произведениях пытались ответить на вопросы: что несет с собой ХХ век народу и стране, будет ли он опровержением или продолжением прошлого, что есть Россия для русского.

Выводы к главе

Начало XX века вошло в историю как время грандиозных исторических и культурных потрясений, период надежд и разочарований. По словам Н. Бердяева, эта эпоха соединила в себе “чувство заката и гибели с чувством восхода и с надеждой на преображение жизни”. Общим для всех было ощущение изжитости существовавшего порядка вещей. Представления об однозначных закономерностях, об абсолютной предсказуемости человеческой жизни и реальной возможности объяснить действительность оказались несостоятельными. Этим определялся напряженный поиск новой системы ценностей, в который активно включилась литература рубежа веков и начала XX века[20;6]. Это время стало временем подготовки того глобального перелома в истории России, содержанием которого события трех русских революций и первая мировая война. Вне сомнения, каждое из этих событий оказало огромное влияние на творческую интеллигенцию, но только Октябрьская революция в духовном смысле переломила судьбы многих российских писателей

Рассматривается утверждение рассказа как новой формы как ведущей в литературном процессе со второй половины XIX века. Шубин признает формирующую силу национальной традиции в становлении жанра рассказа. Вербализируя популярную идею о рассказе как о русском изводе жанра новеллы, ученый, однако, склоняется к тому, чтобы говорить о двух тенденциях «малой прозы», которую он идентифицирует с рассказом и его «видовыми качествами» С середины XIX века начинается отсчет собственной истории рассказа, на которую повлиял и физиологический очерк с его бесфабульным построением и новеллистическая тенденция тогдашней «народной литературы». Таким образом, с позиции Шубина, в генезисе надо искать причину многообразия жанровых форм рассказа.

тенденция новеллистическая с ее стремлением к формальной точности, оголенности сюжетной конструкции, предельной лаконичности и тенденция «рассказовая», которую характеризует тяготение к эпической широте, свободному построению сюжета, сближению с жанром повести, «сказовой» манере повествования»[33;18].

В эмиграции литература была поставлена в неблагоприятные условия: отсутствие массового читателя, крушение социально-психологических устоев, бесприютность, нужда большинства писателей должны были неизбежно подорвать силы русской культуры. Но этого не произошло: с 1927 начинается расцвет русской зарубежной литературы, на русском языке создаются великие книги. В 1930 Бунин писал: «Упадка за последнее десятилетие, на мой взгляд, не произошло. Из видных писателей, как зарубежных, так и «советских», ни один, кажется, не утратил своего таланта, напротив, почти все окрепли, выросли. А, кроме того, здесь, за рубежом, появилось и несколько новых талантов, бесспорных по своим художественным качествам и весьма интересных в смысле влияния на них современности». С особой остротой и противоречивостью проблема России и революции была поставлена в отечественной литературе в начале ХХ века. Собственно, первая русская революция побудила российских писателей заново поставить и передумать обширный круг вопросов о том, «что такое Русь? На чьих костях храмы стоят? Чем душа народа жила и как он бога искал? Каковы «князья» и каковы «мужики» в русской истории?» [50 ;438].

II . Проза И.Бунина эмигрантского периода

2.1.Художественное своеобразие цикла рассказов И.А.Бунина «Темные аллеи»

Книгу «Темные аллеи Бунин считал лучшим из всего созданного им. Незадолго до своей кончины, 24 июля 1953 года, посылая ее в подарок знакомому, он писал: «Темные аллеи» считаю, может быть, самой лучшей моей книгой в смысле сжатости, живости и вообще литературного мастерства». Работая над книгой в тяжелейшие годы, при почти полной безнадежности ее издать, Бунин был истинным подвижником. Весной 1941 года он послал сборник написанных к тому времени рассказов из «Темных аллей» в Америку. Это первое издание «Темных аллей», куда вошло лишь одиннадцать рассказов, вышло в Нью-Йорке в количестве всего шестисот экземпляров. В ноябре 1945 года, когда эмигрантские литературные круги отмечали семидесятилетие со дня рождения Бунина, он заявил корреспонденту газеты, что не может найти издателя для своей книги: «никто не хочет рискнуть». А когда корреспондент спросил его о планах на будущее, Бунин только отмахнулся: «На будущее я смотрю очень тревожно. Где уж тут заниматься литературой? Меня теперь интересуют проблемы насущные – вопрос отопления, например».

Второе – полное – издание книги вышло в 1946 году в Париже.

Журналист А.В.Бахрах, проживший с Буниным в Грассе на вилле Жанет четыре года, вскоре после окончания войны, осенью 1945 года, писал об условиях жизни писателя в период создания «Темных аллей»: «…среди волшебного пейзажа Приморских Альп, в стоящем на крутой горе просторном доме, расположенном среди спускающегося террасами сада, из которого постепенно исчезли розовые кусты, уступавшие свои «насиженные» места томату и луку, мы переживали всевозможные режимы и оккупации, черные дни наступления на Россию и радость освобождения. Протекал потолок в столовой, зато из большой комнаты хозяина дома в ясные дни виднелись очертания итальянского берега. Стены её были завешаны географическими картами, испещренными какими-то кабалистическими знаками. Зайдя сюда, можно было подумать, что вы попали в оперативное отделение какого-нибудь штаба. Радио трещало неустанно. То и дело приходилось закрывать на тяжелый засов входные двери – в эти моменты появление всяких непрошенных гостей могло быть чревато неприятными последствиями, Фельдграц квартировало почти рядом, а их блокгаузы и проволочные заграждения буквально опутывали нашу усадьбу.

Периодами Иван Алексеевич работал напряженно, с юношеским увлечением. Его тогда трудно было оторвать от письменного стола. С наступлением зимних месяцев становилось холодно, очень холодно. Было к тому же холодно и как-то особенно тоскливо по причинам гастрономического однообразия. Вынужденное вегетарианство было не по душе Ивану Алексеевичу. Но надежды и веры он никогда не терял, даже тогда, когда развитие событий казалось чересчур статическим нетерпеливому его характеру».

«Он писал свою книгу запоем, — вспоминал тот же автор позднее, — словно всё время торопился, боялся не поспеть, боялся, что военные события воспрепятствуют ее завершению. Бывали недели, когда он с утра буквально до позднего вечера запирался (неизменно на ключ!) в своей большой комнате, во время оно уютной и очень «барской», но приведенной им в какое-то неописуемое, неправдоподобное хаотическое состояние. Из четырех огромных итальянских окон этой комнаты вдалеке виднелось море, а в особо ясные дни и очертания итальянских берегов (дом стоял на крутой горе, у той дороги, по которой бежавший с Эльбы Наполеон шел отвоевывать Францию), — на переднем плане причудливо расстилался Грасс, окруженный альпийскими отрогами с их жасминовыми и розовыми склонами. Чтобы отдохнуть от долгого писания, Бунин нередко приходил к этим окнам, смотрел на лазурное море… на прилегающий к вилле расположенный террасами сад, в котором работал старый садовник провансалец – главный враг его в это время! – а то стоял у окна в нетерпеливом ожидании весьма неаккуратного почтальона, приносившего газеты. На невзрачные листы ниццкой газеты Бунин неизменно набрасывался с жадностью – и очень обижался, если кто из домашних до него невзначай взглянул хотя бы на одни заголовки очередного номера. Он уверял, что газета, кем-либо до него прочитанная, вместе со своей свежестью теряет для него всякий интерес. Из своего обиталища он спускал только к скудным трапезам (как по другому назвать их?), возвещавшимся гонгом с некоторой неуместной торжественностью. Эти общие трапезы неизменно сопровождались проклятиями по адресу «фюрера»… Работал он не только над своими рассказами, по несколько раз переписывавшимися. Одновременно он записывал в различные тетрадки с картонными обложками различных цветов, до которых был большой любитель, какие-то словечки, обрывки будущих диалогов для еще не рожденных произведений, составлял списки пришедших ему на память областных выражений… собирал по категориям имена и отчества для своих будущих героев, придумывал им фамилии, уверяя, что для каждого писателя необычайно важно дать своему герою подходящее имя и что неудачно окрещенный герой одним своим именем способен погубить любое произведение… Вижу теперь перед собой эти длинные колонки имен и фамилий, расположенные по категориям: купцы, мещане, дворяне, татары, евреи, учителя, доктора, писатели и т. д. Сохранились ли все эти списки, все эти записи? Или эти грасские тетради стали жертвой одного из тех аутодафе, которые Бунин периодически устраивал в своей печурке, опасаясь, как он утверждал, что какой-нибудь «монах трудолюбивый», вернее, что кто-нибудь когда-нибудь проникнет в его творческую лабораторию и какие-то литературоведы, — а чрезмерной благосклонностью к ним он не отличался, — будут копаться в его черновиках… Когда он обрекал пламени свои черновики, он сам очень старательно засовывал их в свою печурку, сам их поджигал и не отходил от печурки до тех пор, пока не превращал в пепел последний листок покрытой его красивым почерком бумаги»[28;21].

В дневниках Бунина 1940-1944 гг. встречаются записи о работе над рассказами «Темных аллей». Вот некоторые их них: «Женщины кажутся мне чем-то загадочным. Чем более я изучаю их, тем менее понимаю» (выписка из дневника Г. Флобера, сделанная 13 сентября 1940 г.); «Вот подумал сейчас, имена, отчества, фамилии должны звучать в рассказах очень ладно, свободно, — например: Марья Викентьевна, Борис Петрович» (запись от 9 мая 1940 г.); «…то дивное, несказанно-прекрасное, что есть тело женщины, никогда не написано никем. Да и не только тело. Надо, надо попытаться. Пытаться – выходит гадость, пошлость. Надо найти какие-то другие слова» (запись от 3 февраля 1941 г).

Позднее, в 1951 году, Бунин в ответ на несправедливое суждение критика о якобы «переизбыточном» интереса автора к женским «чарам», горячо возразил: «Какой там «избыток»! Я дал только тысячную долю того, как мужчины всех времен и народов «рассматривают» всюду, всегда женщин со своего десятилетнего возраста и до 90 лет (вплоть до всякой даже моды женской): последите-ка, как жадно это делается даже в каждом трамвае, особенно когда женщина ставит ногу на подножку трамвая! И есть ли это только развратность, а не в тысячу раз иное, почти страшное?»

Интенсивность работы Бунина над книгой была временами поистине огромной. «С месяц пишу не вставая, даже иногда поздно ночью, перед сном» (запись от 30 октября 1940 г.).

И, действительно, в записях от сентября-октября 1940 года читаем: 20 сентября: «Начал «Русю»; 22 сентября: «Написал «Мамин сундук» и «По улице мостовой»; 27 сентября: «Дописал «Русю»; 29 сентября: «Набросал «Волки»; 2 октября: «Написал «Пашу» и «Смарагд»; 5 октября: «Вчера и сегодня писал «Визитные карточки»; 7 октября: «Переписал и исправил «Волки»; 10, 11, 12, 13 октября: «Писал и кончил «Зойку и Валерию»; 14, 17, 18, 20, 21, 22 октября: «Писал и кончил «Таню»; 25, 26 октября: «Написал «В Париже» (первые страницы – 24 октября); 27, 29 октября: «Написал «Галю Ганскую» (кончил в 4 часа 40 мин. Дня 28 октября)».

О возникновении замысла этого рассказа, давшего заглавие всей книге, Бунин пишет:

«Перечитывал стихи Огарева и остановился на известном стихотворении:

Была чудесная весна,, Они на берегу сидели,

Во цвете лет была она,

Его усы едва чернели…, Кругом шиповник алый цвел,, Стояла темных лип аллея…

Потом почему-то представилось то, чем начинается мой рассказ, — осень, ненастье, большая дорога, тарантас, в нем старый военный… Остальное все как-то само сложилось, выдумалось очень легко, неожиданно, — как большинство моих рассказов».

Бунин неточно цитирует отдельные строки стихотворения Н. П. Огарева «Обыкновенная повесть».

Работа над книгой «Темные аллеи» служила Бунину в какой-то степени спасением от ужаса, творящегося в мире[2;23].

Теме любви И. А. Бунин посвятил значительную часть своих произведений, от самых ранних до последних. Сборник “Темные аллеи” стал воплощением всех многолетних размышлений писателя о любви. Он видел ее повсюду, поскольку для него это понятие было весьма широким.

Рассказы Бунина — именно философия. Он видит любовь в каком-то особом свете. В то же время он отражает те чувства, которые испытывал каждый человек. С этой точки зрения любовь как раз не является неким особым, отвлеченным понятием, а наоборот, общим для всех.

“Темные аллеи” — произведение многоликое, разноплановое. Бунин показывает человеческие отношения во всех проявлениях: возвышенная страсть, вполне заурядные влечения, романы “от нечего делать”, животные проявления страсти. В свойственной ему манере Бунин всегда находит нужные, подходящие слова для описания даже самых низменных человеческих инстинктов. Он никогда не опускается до пошлости, ибо считает ее недопустимой. Но, как истинный мастер Слова, всегда точно передает все оттенки чувств и переживаний. Он не обходит стороной никакие стороны человеческого существования, у него не встретишь ханжеского умалчивания каких-то тем. Любовь для писателя — чувство вполне земное, реальное, ощутимое. Духовность неотделима от физической природы человеческого влечения друг к другу. А это для Бунина не менее прекрасно и притягательно.

Обнаженное женское тело нередко предстает в рассказах Бунина. Но и тут он умеет найти единственно верные выражения, чтобы не опускаться до обычного натурализма. И женщина предстает прекрасной как богиня, хотя автор далек от того, чтобы закрывать глаза на недостатки и чересчур романтизировать обнаженную натуру[3;24].

Образ женщины — вот та притягательная сила, которая постоянно влечет Бунина. Он создает галерею таких образов, в каждом рассказе — свой. Простая девушка из деревни в рассказе “Таня” так же прекрасна, как яркая испанка из “Камарга”. Обращается писатель и к судьбам падших женщин, они для него не менее интересны, чем дамы, соблюдающие приличия. Любовь уравнивает всех. Проститутки не вызывают отвращения, и наоборот, поведение некоторых женщин из “приличных” семей приводит в недоумение. Социальный статус перестает иметь значение, когда в дело вступают чувства.

Удивительно, что действие рассказа может длиться очень короткое время. В нескольких рассказах Бунин просто описывает случайно увиденных в вагоне поезда женщин. И это не менее интересно, чем, если бы происходило какое-то действие. Образы яркие, сразу впечатываются в память. Это характерно для Бунина. Он всегда умеет подобрать нужные слова, и ни одно не будет лишним.

Все образы восхищают, кажется, что автор влюблен в каждый из них. Возможно, что он воплотил на бумаге реально существующие личности. Все чувства, которые испытывают эти женщины, имеют право на существование. Пусть это будет первая робкая любовь, страсть к недостойному человеку, чувство мести, вожделение, поклонение. И решительно все равно, крестьянка ты, проститутка или дама. Главное — ты женщина.

Мужские образы в рассказах Бунина несколько затемнены, размыты, характеры не слишком определенны. Это и не важно. Гораздо нужнее для писателя разобраться, какие чувства испытывают эти мужчины, что толкает их к женщинам, почему они любят их. Читателю не обязательно знать, каков тот или иной мужчина, как выглядит, какие у него достоинства и недостатки. Он участвует в рассказе постольку, поскольку любовь — это чувство двоих.

Бунин влюблен в любовь. Для него это самое прекрасное чувство на земле, не сравнимое ни с чем другим. И все же любовь рушит судьбы. Писатель не уставал повторять, что всякая сильная любовь избегает брака. Земное чувство есть лишь короткая вспышка в жизни человека, и Бунин пытается сохранить эти чудесные мгновения в своих рассказах. Еще до появления “Темных аллей” он пишет: “Блаженные часы проходят, и надо, необходимо… хоть что-нибудь сохранить, то есть противопоставить смерти, отцветанию шиповника”. Бунин стремится в своих рассказах остановить мгновение, продлить цветение шиповника, ведь опадение цветов неизбежно[17;25].

В сборнике “Темные аллеи” вы не встретите ни одного рассказа, где любовь завершилась бы браком. Влюбленных разлучают либо родные, либо обстоятельства, либо смерть. Создается впечатление, что смерть для Бунина предпочтительнее, чем долгая семейная жизнь бок о бок. Он показывает нам любовь на ее пике, но никогда — при угасании, поскольку угасания и не бывает в его рассказах. Лишь мгновенное исчезновение яркого пламени волею обстоятельств.

“Темные аллеи” хочется назвать именно “философией любви”. Лучшего определения не подберешь. Бунин подчинил этой философии все свое творчество.

Вряд ли кто-то будет спорить, что одни из лучших страниц бунинской прозы посвящены Женщине. Перед читателем предстают удивительные женские характеры, в свете которых меркнут мужские образы. Это особенно характерно для книги «Темные аллеи». Женщины играют здесь главную роль. Мужчины, как правило, — лишь фон, оттеняющий характеры и поступки героинь.

Бунин всегда стремился постичь чудо женственности, тайну неотразимого женского счастья. «Женщины кажутся мне чем-то загадочным. Чем более изучаю их, тем менее понимаю» — такую фразу выписывает он из дневника Флобера.

[

Судьбы большинства героинь Бунина складываются трагически. Внезапно и скоро обрывается счастье Ольги Александровны, офицерской жены, которая вынуждена служить официанткой («В Париже»), расстается с любимым Руся («Руся»), умирает от родов Натали («Натали»).

Печален финал еще одной новеллы этого цикла — «Галя Ганская». Герой рассказа, художник, не устает любоваться прелестью этой девушки. В тринадцать лет она была «мила, резва, грациозна …на редкость, личико с русыми локонами вдоль щек, как у ангела». Но время шло, Галя повзрослела: «…уж не подросток, не ангел, а удивительно хорошенькая тоненькая девушка… Личико под серой шляпкой наполовину закрыто пепельной вуалькой, и сквозь нее сияют аквамариновые глаза». Страстным было ее чувство к художнику, велико и его влечение к ней. Однако вскоре он собрался уехать в Италию, надолго, на месяц-полтора. Напрасно уговаривает девушка своего возлюбленного остаться или взять ее с собой. Получив отказ, Галя покончила счеты с жизнью. Только тогда художник понял, что потерял. Невозможно остаться равнодушным и к роковому очарованию малороссийской красавицы Валерии («Зойка и Валерия»): «…она была очень хороша: крепкая, ладная, с густыми темными волосами, с бархатными бровями, почти сросшимися, с грозными глазами цвета черной крови, с горячим темным румянцем на загорелом лице, с ярким блеском зубов и полными вишневыми губами». Героиня маленького рассказа «Комарг», несмотря на бедность своей одежды и простоту манер, просто мучит мужчин своей красотой. Не менее прекрасна и молодая женщина из новеллы «Сто рупий». Особенно хороши ее ресницы: «…наподобие тех райских бабочек, что так волшебно мерцают на райских индийских цветах». Когда красавица полулежит в своем камышовом кресле, «мерно мерцая черным бархатом своих ресниц-бабочек», помахивая веером, она производит впечатление таинственно прекрасного, неземного существа: «Красота, ум, глупость — все эти слова никак не шли к ней, как не шло все человеческое: поистине была она как бы с какой-то другой планеты». И каковы же оказываются изумление и разочарование рассказчика, а вместе с ним и наши, когда выясняется, что обладать этой неземной прелестью может каждый, у кого в кармане найдется сто рупий!

На страницах бунинской прозы есть немало строк, посвященных сексу, описанию обнаженного женского тела. Видимо, современники писателя не раз упрекали его в «бесстыдстве» и низменных чувствах. Вот какую отповедь дает писатель своим недоброжелателям: «…как люблю я… вас, «жены человеческие, сеть прельщения человеком»! Эта «сеть» нечто поистине неизъяснимое, божественное и дьявольское, и когда я пишу об этом, пытаюсь выразить его, меня упрекают в бесстыдстве, в низких побуждениях… Хорошо сказано в одной старинной книге: «Сочинитель имеет такое же полное право быть смелым в своих словесных изображениях любви и лиц ее, каковое во все времена предоставлено было в этом случае живописцам и ваятелям: только подлые души видят подлое даже в прекрасном…»

Бунин умеет очень откровенно говорить о самом интимном, но никогда не переступает ту границу, где уже нет места искусству. Читая его новеллы, не находишь даже намека на пошлость или вульгарный натурализм. Писатель тонко и нежно описывает любовные отношения, «Любовь земную». «И как жену обнял и он ее, все ее прохладное тело, целуя еще влажную грудь, пахнущую туалетным мылом, глаза и губы, с которых она уже вытерла краску». («В Париже»).

А как трогательно звучат слова Руси, обращенные к любимому: «Нет, погоди, вчера мы целовались как-то бестолково, теперь я сначала поцелую тебя, только тихо, тихо. А ты обними меня… везде…» («Руся»).

Чудо бунинской прозы достигнуто ценой великих творческих усилий писателя. Без этого немыслимо большое искусство. Вот как пишет об этом сам Иван Алексеевич: «…то дивное, несказанно-прекрасное, нечто совершенно особенное во всем земном, что есть тело женщины, никогда не написано никем. Надо найти какие-то другие слова». И он нашел их. Словно художник и ваятель, Бунин воссоздал гармонию красок, линий и форм прекрасного женского тела, воспел Красоту, воплотившуюся в женщине.

Книга «Темные аллеи» — это целая галерея женских портретов. Здесь встречаются и рано повзрослевшие девочки, и уверенные в себе молодые женщины, и почтенные дамы, и проститутки, и натурщицы, и крестьянки. Каждый портрет, выписанный короткими штрихами, удивительно реален. Остается только удивляться таланту автора, который умел в нескольких словах представить нам столь разных женщин. Главное — все характеры удивительно русские и действие практически всегда происходит в России[6;28].

Рассказы поражают также огромным разнообразием оттенков любви: простодушная, но нерушимая привязанность крестьянской девушки к барину, соблазнившему ее («Таня»); скоротечные дачные увлечения («Зойка и Валерия»); краткий однодневный роман («Антигона», «Визитные карточки»); страсть, доводящая до самоубийства («Галя Ганская»); простодушная исповедь малолетней проститутки («Мадрид»).

Словом, любовь во всевозможных проявлениях. Она является в каком угодно облике: может быть поэтическим, возвышенным чувством, мигом просветления или, наоборот, непреодолимым физическим влечением без духовной близости. Но какой бы она ни была, для Бунина это лишь краткий миг, зарница в судьбе. Героиня рассказа «Холодная осень», потерявшая жениха, любит его на протяжении тридцати лет и считает, что в ее жизни только и был тот осенний вечер, а все остальное — «ненужный сон». Во многих рассказах цикла Бунин описывает женское тело. Это для него нечто святое, воплощение истинной Красоты. Никогда эти описания не опускаются до грубого натурализма. Писатель умеет найти слова, чтобы описать интимнейшие человеческие отношения без всякой пошлости. Без сомнения, это дается лишь ценой великих творческих мук, зато читается легко, на одном дыхании.

В первом рассказе, получившем, как и весь сборник, название “Темные аллеи”, появляется одна из основных тем цикла: жизнь неумолимо идет вперед, мечты об утраченном счастье иллюзорны, ибо человек не может влиять на развитие событий. Герой рассказа встречает на постоялом дворе женщину, которую соблазнил и бросил в молодости. Теперь, по прошествии многих лет, он может сказать, что никогда в жизни не был счастлив. Но ошибся ли он тогда? Видимо, дело не в этом.

Человек в произведениях А. И. Бунина находится в замкнутом кругу обыденности, пошлости и тоски. Лишь изредка улыбается ему счастье, а потом уходит навсегда. Герои произведений писателя обостренно чувствуют прекрасное, но никогда при этом не вступают в борьбу за него. Философия бунинских героев основана на ощущении невозможности изменить что-либо в жизни, а потому они лишь жадно ловят мгновения счастья, страдают, если оно проходит мимо, но никогда за него не борются.

По мысли писателя, человечеству отпущено лишь ограниченное количество счастья, а потому то, что дается одному, отнимается у другого. В рассказе “Кавказ” героиня, убегая с возлюбленным, покупает свое счастье ценой жизни мужа. И. А. Бунин удивительно подробно и прозаично описывает последние часы жизни героя: “На другой день… он купался утром в море, потом брился, надел чистое белье, белоснежный китель, позавтракал… выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару. Возвратясь в свой номер, он лег на диван, выстрелил себе в виски из двух револьверов”. Все это, несомненно, связано с общей бунинской концепцией жизни. Человек умирает не в состоянии аффекта, а потому, что свою долю счастья в жизни он уже получил и жить ему больше незачем. Убегая от жизни, от боли, герои И. А. Бунина испытывают радость, потому что боль становится подчас непереносимой. В самоубийство вкладывается вся воля, вся решимость, которых человеку так недостает в жизни.

Стремясь получить свою долю счастья, герои Ивана Алексеевича Бунина часто эгоистичны и жестоки. Они осознают, что щадить человека бессмысленно, ибо счастья на всех не хватит, а раньше или позднее ты испытаешь боль утраты — не важно. Писатель даже склонен снять ответственность со своих героев. Поступая жестоко, они лишь живут по законам жизни, в которой они не в силах ничего изменить. В рассказе “Муза” героиня живет по принципу, который продиктован ей моралью общества. Главная тема рассказа — тема жестокой борьбы за короткое счастье, и великая трагедия героя в том, что он воспринимает любовь не так, как его возлюбленная, эмансипированная женщина, не умеющая принимать во внимание чувства другого человека. Но, несмотря на это, даже малейший проблеск любви может стать для героев Бунина тем моментом, который человек всю свою жизнь будет считать счастливейшим. Считанные минуты счастья — всегда высочайший взлет в жизни человека, в которые он на время избавляется от горестей.

Любовь для Бунина — величайшее счастье, дарованное человеку. Но над ней вечно висит вечный рок. Любовь всегда связана с трагизмом, счастливого финала у настоящей любви не бывает, потому что за мгновения счастья человеку приходится платить[19;31]. Во многих рассказах цикла писатель стремится понять внутреннюю природу любви и приходит к выводу, что полное счастье может дать только сочетание духовной и физической близости. Он никогда не был сторонником платонического чувства, понимая, что в основе любви лежит инстинкт. В некоторых же рассказах (“Антигона”, “Кума”, “Визитные карточки”) речь идет именно о преобладании в страсти плотского начала. Бунин не осуждает в них своих героев, ибо в их влечении все равно есть что-то, противостоящее будням жизни, есть стремление захватить свой кусочек счастья хотя бы на одну ночь.

И. А. Бунин удивительно точно умеет описывать сложность и многообразие тех чувств, которые возникают у любящего человека. И ситуации, описанные в его рассказах, самые разные. В рассказах “Пароход “Саратов”, “Ворон” Бунин показывает, как причудливо может переплетаться любовь с чувством собственничества. В рассказе “Натали” писатель говорит о том, как ужасна страсть, не согретая настоящей любовью. У читателей иногда может возникнуть вопрос: а не создает ли писатель искусственных преград на пути героев к счастью? Нет, дел в том, что сами люди не стремятся к борьбе. Они могут испытать счастье, но лишь на миг, а потом оно уходит, как вода в песок. А потому многие рассказы И. А. Бунина так трагичны. Подчас в одной короткой строчке писатель раскрывает крушение надежд, жестокую насмешку судьбы.

Рассказы цикла “Темные аллеи” — образец удивительной русской психологической прозы, в которой любовь всегда была одной из тех вечных тайн, которую стремились раскрыть художники слова. И.А.Бунин был одним из тех гениальных писателей, кто ближе всех подошел к разгадке этой тайны[8;31].

Все рассказы, написанные с 1937 по 1944 год, Бунин объединил в книгу «Тёмные аллеи». Интенсивность работы Бунина над книгой была временами поистине огромной. Книга написана в годы Второй Мировой Войны. Бунин переживал всевозможные режимы и оккупации, черные дни наступления на Россию и радость освобождения[2;32].

Он пишет о лете, осени, дне и ночи, о горе, счастье, порой кратком миге радости или боли. На первый план у Бунина выходит обращение к вечным темам любви и смерти. Но о любви Бунин пишет жуткие вещи. Взять хотя бы следующую фразу: «Он был очень влюблен, а когда очень влюблен, всегда стреляют себя» Но если бы по причине любви в рассказах Бунина только «стреляли себя»! Из-за нее сходят с ума, душат из мести жен, бросаются под поезд, опять же стреляются, но из двух пистолетов сразу!

Любовь у Бунина неминуемо влечет за собой смерть, а потому также часто его герои умирают своей, ненасильственной смертью. Единственным спасением от пагубы любви для автора «Темных аллей» было бегство: «Бежать, бежать…» — стучит в висках у многих бунинских персонажей. Бежать от жен, мужей, любовниц или любовников. Необходимость бегства заставляет Бунина выбирать в рассказах самое благоприятное для того место действия: в поездах, на палубах пароходов, в гостиницах, пансионах.

В теме любви Бунин раскрывается как человек удивительного таланта, тонкий психолог, умеющий передать состояние души, раненной любовью. Писатель не избегает сложных, откровенных тем, изображая в своих рассказах самые интимные человеческие переживания. На протяжении столетий многие художники слова посвящали свои произведения великому чувству любви, и каждый из них находил что-то неповторимое, индивидуальное этой теме. Мне кажется, что особенность Бунина-художника состоит в том, что он считает любовь трагедией, катастрофой, сумасшествием, великим чувством, способным и беспредельно возвысить, и уничтожить человека. Любовь — таинственная стихия, преображающая жизнь человека, придающая его судьбе неповторимость на фоне обыкновенных житейских историй, наполняющая особым смыслом его земное существование. Необычайная сила и искренность чувства свойственны героям бунинских рассказов. Любовь захватывает все помыслы человека, все его силы. Чтобы любовь не выдохлась, необходимо расстаться и навсегда, что происходит во всех рассказах Бунина. Все его герои живут в ожидании любви, ищут её и чаще всего, опалённые ею, гибнут. Любовь у писателя долго не живёт в семье, в браке, в буднях. Короткая, ослепительная вспышка, до дна озарившая души влюблённых, приводит их к трагическому концу — гибели, самоубийству, расставанию. Через всё творчество русского писателя проходит тема чистого и прекрасного чувства. «Всякая любовь — великое счастье, даже если она не разделена» — эти слова из рассказа «Тёмные аллеи» Бунина могли бы повторить все герои его рассказов[29;33].

2.2. Роман И.А.Бунина «Жизнь Арсеньева»

книгу ни о чем

Такой книгой оказалась впоследствии «Жизнь Арсеньева», к которой, как мы теперь видим, Бунин внутренне был подготовлен уже в самом начале 20-х годов. Эта «книга ни о чем» оказалась на самом деле книгой об очень многом: о любви, о смерти, о трагической радости существования в грозном и одновременно прекрасном мире; книга о России и о творческой силе памяти.

Многие русские писатели, оказавшиеся в эмиграции, обращались к художественным мемуарам, воспоминаниям о Родине. Можно назвать А.Н. Толстого («Детство Никиты»), А. И. Куприна («Юнкера»), И. С. Шмелева, Б.К Зайцева и др. В том же ряду стоит и роман «Жизнь Арсеньева». Это самая замечательная книга Бунина в эмиграции и самое «бунинское» произведение. Марк Алданов назвал его «одной из самых светлых книг русской литературы» [5;280].

Среди произведений, принадлежащих к так называемым художественным автобиографиям, «Жизнь Арсеньева» занимает место, единственное в своем роде. Когда некоторые современники рассматривали эту книгу как биографию самого автора, Бунин негодовал, горячо возражал против утверждений, что в «Жизни Арсеньева» описал собственную жизнь, хотя не отрицал привнесения «многого автобиографического».

Журналисту и писателю Андрею Седых Бунин говорил: «Вот думают, что история Арсеньева — моя собственная жизнь. А ведь это не так. Не могу я правду писать. Выдумал я и мою героиню. И до того вошел в ее жизнь, что, поверив в то, что она существовала, и влюбился в нее… Беру перо в руки и плачу. Потом начал видеть ее во сне. Она являлась ко мне такая же, какой я ее выдумал.… Проснулся однажды и думаю: господи, да ведь это, быть может, главная моя любовь за всю жизнь. А, оказывается, ее не было…» [7 ; 48 – 49].

Подобные свидетельства Бунина весьма ценны, ибо помогают вникнуть в своеобразие его автобиографизма. Когда Бунин возражал против утверждений, что якобы Арсеньев всего лишь его псевдоним, а все поступки и помыслы героя являются отражением авторской биографии, он, конечно, был прав. Ибо протестовал против домыслов, что занимается всего лишь пересадкой в роман собственной биографии. Соглашался он с иным: с тем, что творчески переосмыслял обстоятельства своей жизни, пронизывал их своей «фантазией», а в творения свои способен был влюбиться, как Пигмалион в Галатею.

В одном из интервью признал: «Можно при желании считать этот роман и автобиографией, так как для меня всякий искренний роман — автобиография. И в этом случае можно было бы сказать, что я всегда автобиографичен. В любом произведении находят отражение мои чувства. Это, во-первых, оживляет работу, а во-вторых, напоминает мне молодость, юность и жизнь в ту пору» [7;49]. Бунин поясняет: автобиографичность — это не «использование своего прошлого в качестве канвы произведения», а «использование своего, только мне присущего, видения мира и вызванных в связи с этим своих мыслей, раздумий и переживаний» [7;49]. Это не автобиография писателя, как считали многие критики, что приводило Бунина в негодование. Иван Алексеевич утверждал, что всякое произведение у любого писателя автобиографично в той или иной мере. Если писатель не вкладывает часть своей души, своих мыслей, своего сердца в свою работу, то он не творец… «Правда, и автобиографичность — то надо понимать не как использование своего прошлого в качестве канвы произведения, а, именно, как использование своего, только мне присущего, видения мира и вызванных в связи с этим своих мыслей, раздумий и переживаний» [7;49].

Поэтому автобиографическая основа его несомненна. Но важно отметить, что отраженные в нем детские и отроческие впечатления, жизнь в усадьбе и учеба в гимназии, картины природы и быт нищающего дворянства служат лишь канвой для философской, религиозной и этической концепции Бунина. Такое художественное переосмысление собственной биографии дало возможность В.Ф. Ходасевичу назвать роман Бунина «вымышленной автобиографией», «автобиографией вымышленного лица»[8;567 — 568] .

Это не автобиографическое произведение вроде трилогии Толстого, где пересказывается собственная жизнь с некоторой поэтической дистанции. «Жизнь Арсеньева» — это воссоздание своего восприятия жизни и переживание этого восприятия («восприятие восприятия» или память о памяти).

Это роман-воспоминание, роман о прошлом, настоящем и будущем России, роман-исповедь, роман — гимн миру и жизни человеческой. Бунин постоянно стремится к преодолению времени: в романе присутствуют время прошлого и время настоящего повествования, часты «переброски» из одного времени в другое, нарушения временной последовательности. Но вместе с тем это не объективная реконструкция прошлого, а создание особого мира, иной реальности благодаря сознанию автора: «ничтожные и обыденные вещи», преображаясь, становятся загадочно прекрасными. «Жизнь Арсеньева» — уникальное произведение в русской литературе, развивавшейся до Бунина в русле толстовско-достоевского психологизма.

Замысел книги об Алексее Арсеньеве был написать «Жизнь артиста» — поэта, в чьей душе уже с детства переплавляются «все впечатленья бытия», чтобы впоследствии быть претворенными в слове. Поэтому «Жизнь Арсеньева», с одной стороны, есть действительно автобиография вымышленного лица: некоего собирательного «рожденного стихотворца», а не конкретного Ивана Алексеевича Бунина. С другой же стороны, эта книга — самая исповедальная из бунинских творений — такова ее диалектика, двуединство реальности и вымысла, слияние правды и поэзии, воссоздания и преображения. Отсюда же и двуплановость книги, постоянное присутствие автора, прошедшего уже немалый жизненный путь, его теперешняя точка зрения, его сегодняшнее мироощущение, как бы вливающееся в то, давнее; взаимопроникновение былого и настоящего; возврат в детство, в юность — и тут же «скачок» в сегодняшний день, в собственное шестидесятилетие; то растворение в прошлом, то ретроспективное его воссоздание. Все это создает некий льющийся «поток сознания», воплощенный в такой же текучей, непрерывающейся, неспешной и плавной, с длинными периодами, лирической прозе.

Книга позволяет читателю лучше понять Бунина-человека, оценить масштаб личности Бунина-писателя — Нобелевского лауреата, получившего на родине в силу рокового хода истории только посмертное призвание.

«Жизнь Арсеньева» — это роман — размышление об ушедшей России дореволюционного времени, с которой у Бунина связаны вся жизнь, все творчество и все его мысли. Неоднократно он напоминает о своей принадлежности к русской нации: «очень русское было все то, среди чего я жил..» [15;50]., «я рос во времена величайшей русской силы и огромного сознанья ее [15;73].

Тщательно, но очень пристрастно прослеживает Бунин историю России, какой она складывалась на рубеже веков. Для него это история его падения, дичания, гибели. Он восхищается «русской силой» и возросшим в эпоху юности Арсеньева «огромным сознаньем ее». Однако тут же Бунин спрашивает: «Куда она девалась позже, когда Россия гибла? Как не отстояли мы всего того, что так гордо называли мы русским, в силе и правде чего мы, казалось, были так уверены?» [15; 54 ] .

Бунин-художник всегда осознавал человека как звено в цепи поколений. Эта тема звучит и в романе. Память истории, память поколений живёт осознанно или бессознательно в каждом человеке и движет, наряду с влиянием современности, его поступками, определяет его побуждения и склонности. Эту мысль Бунин воспринял ещё в 1900-е годы из восточных философских учений, которыми увлёкся после своих путешествий по Востоку. Но в романе эта мысль приобрела новое значение. Бунину важно было сказать, что процесс восприятия современности есть не что иное, как узнавание прошлого, невозвратимо ушедшего…

Художественная память, согласно позднему Бунину, способна возвысить человека над хаосом проходящей жизни, поэтому она более реальна, чем поток непосредственных воздействий действительности. Вне эстетики, по Бунину, бессмысленно искать оправдание бытию, лишь творчество наделяет его смыслом.

В основе бунинского повествования почти всегда — поток памяти. Более того — память для Бунина существует в виде чувства собственной неразрывной связи со «Всебытием» (термин, употребляемый Буниным), с предками, как припоминание своих прежних жизней. Отсюда недоверие Бунина к рационализму — главным в человеческом восприятии оказывается интуиция. Существование, лишенное памяти, — это величайшая беда. Только закрепленное памятью прошлое составляет для Бунина предмет высокого искусства.

Невозможно одновременно понять и оценить переживаемый момент (запаздывание нашего осознания передано Буниным в одном из его лучших рассказов — «Солнечный удар»).

Жизнь как она есть — лишь материал, из которого душа человека с помощью памяти вырабатывает нечто эстетически ценное. Именно поэтому Бунин ощущает неприязнь к категории будущего, где вероятно только одно — смерть. Писатель пытается бороться со временем, пытается возвратить «утраченное время» (именно это проявится в его автобиографическом романе «Жизнь Арсеньева»).

«Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленные…». [15; 5 ] . Этими словами открывается «Жизнь Арсеньева».

В основе романа — созерцание и переживание памятных мгновений жизни, своего прошлого, своего духовного мира, какими они видятся автору сегодня. Основное настроение романа передаёт лирический возглас писателя, когда он вспоминает об ушедшем времени и людях его: «Сказка, легенда — все эти лица, их жизни и эпохи! Точно такие же чувства испытываю я и теперь, воскрешая образ того, кем я когда-то был. Был ли в самом деле?..» [15; 47 ] .

В этой удивительной книге слились воедино проза и поэзия, эпическое повествование о России и лирика, создав некий новый жанр «лирической эпопеи». И хотя лейтмотив романа — тема утрат, однако, в отличие от других произведений Бунина той поры, он лишён трагической тональности. В нём прозвучала страстная убеждённость писателя в силе и власти любви над смертью.

Бунин работал над романом с 1930 года в течение нескольких лет. Написано было пять частей романа, а герой доведен до двадцатилетия; на этом автор его покинул и больше к замыслу не возвращался, как ни убеждали его это сделать…

Роман представляет собою лирическую исповедь героя, повествование о формировании личности художника «от истока дней», через восторги и муки первой любви, радости творчества к осознанию невозвратимости ушедшего. Повествование строится как внутренний монолог героя-рассказчика, поток сознания. На первый план выдвигается его личность, главный предмет изображения — его внутренняя жизнь, эмоционально окрашенные впечатления, внерациональные устремления, раздумья и чувства. Бунинский роман существенно отличается по своей структуре и настроению от других автобиографических произведений («Детства. Отрочества. Юности» Л.Н. Толстого, «Семейной хроники», «Детских годов Багрова-внука» С.Т. Аксакова, «Детства Никиты» А.Н. Толстого), в которых обрисовано бытие множества людей, у И. Бунина «история души» раскрывается преимущественно в лирическом монологе.

Константин Паустовский о романе Бунина сказал, что «Жизнь Арсеньева» в каких-то своих частях напоминает картины художника Нестерова «Святая Русь» и «На Руси». Эти полотна — наилучшее выражение страны и народа в понимании художника…» Еще он писал: «Это не автобиография. Это — слиток из всех земных очарований, горестей, размышлений и радостей. Это — удивительный свод событий одной-единственной человеческой жизни…» И далее: «Новизна «Жизни Арсеньева» еще и в том, что ни в одной из бунинских вещей не раскрыто с такой простотой то явление, которое мы, по скудости своего языка, называем «внутренним миром» человека. Как будто есть ясная граница между внутренним и внешним миром? Как будто внешний мир не являет с сбой одно целое с миром внутренним?» [52; 72-73].

Центральный и единственный герой книги Алексей Арсеньев — не только русский юноша, формирующийся в условиях российской действительности конца XIX столетия, проходящий через искус радикальных течений и освободительной борьбы того времени, но и человек, чей внутренний опыт уже вобрал в себя трагический, но и величественный опыт столетия ХХ, мировых войн и революций, переживший горечь разочарования и утраты родины. В одном образе Бунин объединяет, казалось бы, необъединимое — XIX век с XX, русского дворянского отпрыска и юношу, возросшего в условиях европейской духовной жизни 20-30-х годов.

Собственная жизнь, биография, внутренний мир, которые во многом служат для И. Бунина исходным материалом, сочетаются с вымыслом и обобщением. В результате автор-рассказчик выступает в первую очередь как художественный образ, который похож и одновременно не похож на реального биографического автора. «Равенство» же автора и героя-рассказчика в конечном итоге сводится не к биографическим, историческим и конкретно-бытовым реалиям, а к сходным духовным процессам и душевным переживаниям (ощущение гармонии детства, муки взросления, первые влюбленности, искушение творчества, испытание катастрофой, постигшей Россию, утрата родины, боль и горечь изгнания).

Автор и рассказчик в определенной степени тождественны. Однако при всем при этом рассказчик находится и действует в том же мире, что и остальные персонажи, тогда как автор, хотя и воплощается в текстовой реальности, все же возвышается над ней, стоит над героями. Люди-родные, близкие, знакомые — были только частью огромного мира, который входил в мальчика бесчисленным множеством своих воплощений, и в первую очередь, конечно, природой.

Главному герою книги, Алексею Арсеньеву, писатель дарит собственные черты художника, творца, поэта. Алексей Арсеньев наделен обостренным чувством жизни, именно поэтому ему свойственно и повышенное чувство смерти, для него естественны размышления о неразгаданной тайне начала и конца существования, о смысле бытия, и, конечно, о собственном предназначении в жизни.

Эти вопросы всегда волновали Бунина, как и всякого большого художника, и он не мог не писать об этом в своей книге, посвященной жизни творческой личности.

Как считают исследователи, в «Жизни Арсеньева» объединено всё написанное ранее. Темы и настроения прежних произведений так или иначе отразились в этом романе. Этот роман как бы подводит итоги всего бурного творчества великого русского писателя.

«Жизнь Арсеньева» писалась в тот период жизни писателя, когда свойственное Бунину повышенное ощущение бытия не только не ослабевало с годами, а, напротив, все более и более укреплялось, приобретая новые оттенки. Обостренное чувство «тайн и бездн» жизни, ее каждого мгновения имело обратной стороной столь же повышенное ощущение конца, такой же неразгаданности его, как и начала всякого существования. Человек не знает своего начала, не помнит и не может помнить его, и точно так же не знает и не постигает того, что будет, когда оборвется его жизнь. Эта мысль Бунина, рожденная еще в его путевых дневниках десятых годов, кочует по многим зрелым и поздним его произведениям. Неотступно присутствует она и в «Жизни Арсеньева», не всегда высказанная прямо, но подразумеваемая постоянно. Характерно, что так называемое сиюминутное существование приобретало с годами для Бунина все большую ценность; хотелось уберечь его от ударов судьбы, каждый из которых мог оказаться роковым, продлить его, порою мучительное, очарование…

«Жизнь Арсеньева» не только исповедальная книга Бунина, полная воскрешений былых чувств, но и итоговая, но и беспощадно полемичная по отношению к собственному прошлому. Бунин мог в какой-то мере оспаривать автобиографичность Арсеньева, но исповедальный накал выдает автора, он вобрал в себя главенствующие элементы его творчества: мысли, пристрастия, предрассудки, ненависть — все, что было и осталось присущим автору этой исповеди.

То, что книгу создавал «поздний» Бунин, видно хотя бы уже по тому, что он не только тщательно избегал в ней общественных вопросов, но, наоборот, не удержавшись, ядовито ухмыльнулся над «легкомысленностью, восторженностью, что так присуща была дворянскому племени и не покидала Радищевых, Чацких, Рудиных, Огаревых, Герценов даже и до седых волос…» [15; 73 ] . Он считал, что все это от стремления к романтике, от «жажды веселого безделья под видом кипучей деятельности, опьянения себя сходками, шумом, песнями, всяческими подпольными опасностями.. мечтами об обысках и тюрьмах, о громких процессах и товарищеских путешествиях в Сибирь, на каторгу, за Полярный круг!» [15;74].

Он не понимал бесцельной деятельности и «работу на пользу общества» не признавал: «Как, я должен принести себя в жертву какому-нибудь вечно пьяному слесарю или безлошадному Климу, да и Климу-то не живому, а собирательному, которого в жизни замечают так же мало, как любого едущего по улице извозчика…» [15; 152 ] . «Никакого долга перед народом я не чувствовал и не чувствую. Ни жертвовать собою за народ, ни “служить” ему… я не могу и не хочу…»[15;142].

Будущим поколениям литераторов он советовал: «Вот о крышах, о калошах, о спинах надо писать, а вовсе не затем, чтобы “бороться с произволом и насилием, защищать угнетенных и обездоленных, давать яркие типы, рисовать широкие картины общественности, современности, ее настроений и течений!”» [15; 209]., потому что «общественность — не дело поэта» [15; 183 ] . Он восхищается русской литературой: Пушкиным, Лермонтовым, Толстым, Гоголем. «Слово о полку Игореве» его «сводило с ума» [15; 161 ] . А какое более русское произведение можно найти! Не раз он вспоминает русские сказки. Не зря же говорили на Руси: «Сказка — ложь, да в ней намек».

Но главная правда книги — правда исповеди поэта. В эту исповедь, творческую и человеческую, втянут весь подвластный сознанию Арсеньева мир. Само рождение в мир, осознание этого события идет в сокровищницу душевных впечатлений Алексея Арсеньева, чтобы на всю жизнь остаться там.

Бунин «подарил» Арсеньеву свою страстную влюбленность в природу, сверхчувствительность к ней. Каждое слово пронизано восхищением русской природой и преклонением перед ней. Так и видишь перед собой «лиловую синеву неба» [15;43], «могучие ветвистые дубы» [15;82], «золотисто-рыжего вальдшнепа» [15;55]. Философско-созерцательное отношение к природе побуждало Арсеньева к раздумьям (не по возрасту зрелым) о загадках и смысле самого бытия, мироздания, о бесконечности времени и пространства, постичь которые не в силах человеческий мозг… Всякое жизненное впечатление «переплавлялось» в сознании мальчика; его душа не «ленилась», а, напротив, неустанно вела свою «тайную работу».

Каждая из пяти книг «Жизни Арсеньева» заключает в себе этапы, вехи этой духовной работы, происходящей в герое. Дом, родители; окружающая природа; первая увиденная смерть; религия; чтение Пушкина и Гоголя; преклонение перед братом Георгием; казенщина и серость гимназии; первые влюбленности; стремление познать мир и первые путешествия. И — уже со школьных лет (а может быть, и еще раньше?) — смутное желание выразить, сказать себя, томление от невозможности это сделать, — первые мечты о творчестве. Арсеньеву хочется «что-нибудь выдумать и рассказать в стихах», «понять и выразить что-то происходящее» в нем самом.

Вторая книга начинается с описания дороги и нового чувства маленького героя: «Я впервые почувствовал поэзию забытых больших дорог, отходящую в преданье русскую старину». И далее: «В чем заключалось очарованье того… что я почувствовал тогда? В ощущенье России и того, что она моя родина? В ощущенье связи с былым, далеким, общим, всегда расширяющим нашу душу, наше личное существование, напоминающим нашу причастность к этому общему?» Эти слова рождают множество мыслей и ассоциаций: большие дороги России, ощущение связи с нею, с ее прошлым, сознание своей сопричастности всему этому, не утраченному до конца дней. В этом — истоки дней. В главе II тема повторяется: «Очень русское было все то, среди чего я жил в мои отроческие годы».

Самая важная часть «Жизни Арсеньева» — книга пятая. В ней говорится об окончательном формировании Арсеньева в поэта. Бунин опускает тяжелые годы своей жизни, годы нужды, случайной и неинтересной работы, душевной депрессии. Арсеньев как бы перешагивает весь этот период. Оставшись наедине с самим собой после расставания с любимой, он весь отдается борьбе с «неосуществимостью»: с самим собой и с миром, — с тем, что он стремится выразить в слове и что не дается ему. И эта борьба за самое главное счастье — научиться «образовать в себе из даваемого жизнью нечто истинно достойное писания»[15; 312] — заслоняет все другие чувства и стремления. И в один прекрасный день счастье творчества вдруг открывается ему, когда на место душевных терзаний и мучительных поисков приходит спокойствие и очень простое решение: «без всяких притязаний, кое-что вкратце записывать — всякие мысли, чувства, наблюдения». Так рождается художник-лирик, поэт, который должен писать обо всем, что наблюдает и чувствует. Так рождается чувство долга художника, столь же органичное, сколь и сама потребность творчества.

Художник, навечно запечатлевший ужасающую сирость крестьянской Руси, ее исторически предельный тип «идиотизма деревенской жизни», он ныне вспоминал: «Россия в мои годы жила жизнью необыкновенно широкой и деятельной, число людей работающих, здоровых, крепких все возрастало в ней. Однако разве не исконная мечта о молочных реках, о воле без удержу, о празднике была одной из главнейших причин русской революционности? И что такое вообще русский протестант, бунтовщик, революционер, всегда до нелепости отрешенный от действительности и ее презирающий, ни в малейшей мере не хотящий подчиниться рассудку, расчету, деятельности невидной, неспешной, серой? Как! Служить в канцелярии губернатора, вносить в общественное дело какую-то жалкую лепту! Да ни за что — «карету мне, карету!» [15; 74 ] . Говорит писатель и о давно известной пагубной страсти русских — выпивке. «Мужики так и говорят по водку: “Как можно! От ней в человеке развязка делается!” Знаменитое “Руси есть веселие пити” вовсе не так просто, как кажется. Не родственно ли с этим “велением” и юродство, и бродяжничество, и радения, и самосжигания, и всяческие бунты… » [15;75]. А, учитывая, что «первобытно подвержен русский человек природным влияниям» [15;68], то «вольность… была присуща в прежние времена на Руси далеко не одному дворянству…» [15; 84 ] .

Но несмотря на все недостатки, все парадоксы русской души, писатель гордился тем, что он — русский: «Гордость чем? Тем, конечно, что мы… русские, подлинные русские, что мы живем той совсем особой, простой, с виду скромной жизнью, которая и есть настоящая русская жизнь и лучше которой нет и не может быть…»[15;73]. И даже находясь вдали от своей родины (как раз во время создания романа), он никогда не забывал об этой гордости: «…Гордости Россией и всем русским … было.. в излишестве. И не один Ростовцев мог гордо побледнеть тогда, повторяя восклицание Никитина: “Это ты, моя Русь державная!“» [15; 56 ] . Роман «Жизнь Арсеньева» служит еще одним подтверждением этому.

Теперь для него гордость за Россию — это гордость за Россию прежнюю, какой она была до революции. Но не могло величие такой могучей страны бесследно кануть в Лету? Поэтому еще раз хочу повторить вопрос, который лейтмотивом проходит через, наверное, все произведения Бунина эмигрантского периода: «Куда она девалась позже, когда Россия гибла? Как не отстояли мы всего того, что так гордо называли мы русским, в силе и правде чего мы, казалось, были так уверены?» [15; 54 ] . Следует отметить: употребляя местоимение «мы», писатель берет на себя ответственность за творящееся в России наравне со всеми остальными. Мне кажется, он в некоторой степени даже винит себя за то, что случилось.

Вина же наша в том, что мы забываем уроки, которые дала нам история. Мы снова и снова повторяем те же ошибки. И не случайно писатель все время наказывает нам: нужно «помнить и блюсти свою кровь». [ 1 5; 6 ] .

В эмиграции вопрос о будущем оставался для Бунина подернутым густой мглой, он иногда лишь смутно возникал. Осталось только прошлое как исходная причина наступившей трагедии, осталось чувственное восприятие былой действительности. Мыслями и душой он стремился в Россию. Последние годы жизни старого писателя были омрачены особо острой нуждой: постоянно недоставало денег на лечение, квартиру, уплату налогов, долгов. Но особую тоску и безнадежность неутомимый труженик и подвижник писательского ремесла испытывал при мысли, что книги его, никому не нужные, будут пылиться на книжных полках. Были у него основания для сомнений, ведь при жизни не выпало на долю писателя громкой славы, хотя и не был он обойден высокими почестями (присвоение звания академика императорской Академии наук в 1909 г., присуждение Нобелевской премии в 1933 г.).

Однако произведения его выходили за рубежом нечасто, лишь сотнями экземпляров, и были известны самому узкому кругу читателей.

В письмах и дневниках Бунин говорит о своем желании возвратиться в Москву. Например, Телешову: «Я сед, сух, худ, но еще ядовит. Очень хочу домой» [7; 228] . Но в старости и в болезнях решиться на такой шаг было не просто. Главное же — не было уверенности, сбудутся ли надежды на спокойную жизнь и на издание книг. Указ советского правительства 1946 года «О восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи…» писатель назвал «великодушной мерой». Однако ждановское постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» (1946), растоптавшее А. Ахматову и М. Зощенко, навсегда отвратило писателя от намерения вернуться на Родину. Он представлял себе обстановку в советской России и прекрасно знал, что по заказу сверху он работать не сможет и также не будет скрывать правды. Вероятно поэтому, а может быть, еще по каким — либо соображениям, Бунин так и не вернулся в Россию, всю жизнь, страдая из — за разлуки с Родиной. Он отказался от званий и наград, от денег и дачи, от всего — и умер в своей маленькой квартирке на улице Оффенбаха, в Париже, так и не увидев больше своей Родины.

В своих воспоминаниях Бунин писал: «Слишком поздно родился я. Родись я раньше, не таковы были бы мои писательские воспоминания. Не пришлось бы мне пережить… 1905 год, потом первую мировую войну, вслед за ней 17-й год и его продолжение, Ленина, Сталина, Гитлера… Как не позавидовать нашему праотцу Ною! Всего один потоп выпал на долю ему…» [7; 228].

Хотя творчество Бунина получило широкое международное признание, его жизнь на чужбине была нелегкой. Последний сборник рассказов «Темные аллеи», написанный в мрачные дни нацистской оккупации Франции, прошел незамеченным. В конце жизни Бунин создал еще ряд рассказов, а также на редкость язвительные «Воспоминания» (1950), в которых советская культура подвергается резкой критике, в которой он открыто написал о своих современниках, ничего не приукрашивая, в ядовито — острых оценках выразил свои мысли о них. Поэтому некоторые очерки из этой книги у нас долгое время не публиковались. Бунина не раз упрекали за слишком критические отзывы о некоторых писателях (Горьком, Маяковском, Есенине и др.).

Не будем здесь оправдывать или осуждать писателя, но следует сказать лишь одно: Бунин всегда был честным, справедливым и принципиальным и никогда не шел ни на какие компромиссы. И когда Бунин видел ложь, фальшь, лицемерие, подлость, обман, ханжество — от кого бы это ни исходило — он открыто говорил об этом, так как не мог терпеть этих человеческих качеств.

У птицы есть гнездо, у зверя есть нора., Как горько было сердцу молодому,, Когда я уходил с отцовского двора,, Сказать прости родному дому!, У зверя есть нора, у птицы есть гнездо…, Как бьётся сердце горестно и громко,, Когда вхожу, крестясь, в чужой, наёмный дом

С своей уж ветхою котомкой!

Эти стихи, пронизанные чувством одиночества, бездомности и тоски по России, написаны Буниным в эмиграции, начавшейся для него в 1921 году. (Там, недалеко от Парижа, он и похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.)

«Жизнь Арсеньева», так же, как и «Окаянные дни», — это размышление о России, ее особой исторической судьбе.

«Жизнь Арсеньева» создана уже по прошествии некоторого времени после тех событий, которые вынудили писателя покинуть родину. Уже прошло несколько лет, оказалась позади самая острая боль утраты, бессонные ночи. Уже обдумано и передумано столько, что впору сойти с ума. Поэтому он и создал «Жизнь Арсеньева», которая стала для И. А. Бунина попыткой ухода от действительности и «возвращения» в Россию утраченных иллюзий. Он хотел излить душу, рассказать, что ему «довелось видеть, чувствовать, думать, любить, ненавидеть [12;254]», потому что невозможно такое забыть. Поэтому боль чувствуется в каждом предложении, в каждом слове. Боль эта никогда не исчезнет, она просто приобретает иной характер. Неизвестно, что было тяжелее для Ивана Алексеевича: острая боль утраты, когда в мыслях еще светится: «Может, они образумятся? Может, поймут, что нельзя так жить?», или давящая, ноющая боль тоски, когда он уже понимал, что пути назад нет и что вряд ли он когда-нибудь увидит свою родину снова. Вот эта боль-тоска и есть суть «Жизни Арсеньева». Не случайно героем своего романа он сделал сначала ребенка, потом юношу, который был похож на автора, и отнюдь не случайно он рассматривает события, происходящие с героем, как бы с высоты прожитых лет, с высоты своего горького и уникального жизненного опыта.

2.3. Россия в «Окаянные дни».

«Окаянные дни» — это дневник, в котором отражена действительность, окружавшая писателя в его последние годы жизни на родине. Повествование в дневнике ведется, естественно, от первого лица. Записи датированы, у Бунина они идут в порядке следования, друг за другом, но иногда наблюдается довольно длительные перерывы — до месяца и более. Это записи, которые делал писатель для себя, для публикации они вначале не предназначались. В основном дневник обращен к событиям личной и общественной жизни, имеющим особое значение для писателя. Поэтому автор искренен, правдив, его отражение событий происходит сразу, «по горячим следам». Здесь Бунин не только наблюдатель, но и невольный участник всех происходящих событий. Он так же реально мог пострадать от рук бесчинствующего народа, как и любой другой человек, он почувствовал «на своей шкуре» первые последствия революции — раздел имущества, запрещение пользоваться электричеством, инфляцию, безработицу, голод, разрушение исторических памятников, грабежи, пьянство, уголовщину, грязь и кровь на улицах. Также в дневнике есть мысли и размышления автора, по поводу увиденного и прочувствованного. В произведении преобладает ощущение нереальности, жуткости, неприятия писателем всего происходящего. В Отечестве.

«Окаянные дни» состоят из двух частей. В первой, московской части, среди записей преобладают описания увиденных событий: уличных происшествий, слухов, диалогов, газетных статей. Здесь писатель еще не полностью осознал, какие последствия для него будет иметь происходящее в городе и стране. Во второй, одесской части, автор преимущественно размышляет о виденном, о снах, предчувствиях, переживаниях, это выливается в спор о судьбе России. Таким образом, можно сделать вывод, что сначала Иван Алексеевич находился в своего рода «шоке» от увиденного в Москве, и его размышления по поводу этого в какой-то степени более эмоциональны, чем аналитичны. В значительной мере, «Окаянные дни» — это ассоциативное восприятие исторических событий, в соответствии с уникальностью творческой личности И.А. Бунина. Только находясь в удалении от московских событий, он полностью осознает их значение для России в целом и для него, в частности. К этому прибавляются впечатления, полученные от впечатлений, полученных в Одессе. Все это заставляет великого русского писателя принять единственное правильное для него решение в этой ситуации: добровольно покинуть Россию.

Дневниковые записи И.А. Бунина 1917 года обрываются строками 21 ноября: «12 часов ночи. Сижу один — слегка пьян. Вино возвращает мне смелость, мудрость, чувственность, ощущение запахов и прочее… Передо мною бутылка №24 удельного. Печать, государственный герб. Была Россия. Где она теперь? О, боже, боже…» [ 13;58 ] . Так встретил Бунин Октябрьскую революцию, по его определению — «окаянные дни».

Бунинский дневник 1918 (Москва) и 1919 (Одесса) годов появился в 1935 году в десятом томе берлинского собрания сочинений Бунина под названием «Окаянные дни». Именно здесь яснее всего выясняются причины, заставившие писателя покинуть страну.

Эту книгу у нас обходили молчанием, или бранили. Это началось после революции, когда под запретом оказались произведения, объявленные антисоветскими. Их не разрешалось печатать потому, что произведения указывали на негативные стороны революции, предупреждали об их опасности для будущего России. Из литературы и общественной жизни были вычеркнуты роман «Мы» Е. Замятина, сборник «Из глубины», письма В. Короленко к А. Луначарскому, «Несвоевременные мысли» М. Горького. И можно только предполагать, каково было бы их воздействие на общественное и индивидуальное сознание людей. Возможно, знание этих произведений в свое время приостановило бы массовое одурманивание людей идеей строительства коммунизма.

Существование этой книги никогда не было тайной, «официальному» советскому литературоведению «Окаянные дни» были известны, и исследователи творчества И. А. Бунина должны были как-то увязывать признания автора с социалистической действительностью и с признанием Бунина замечательным русским художником. Самое «простое» решение приняло «Литературное обозрение», сократив «нестерпимо грубые выпады в адрес Ленина», — и не надо ничего комментировать. Более смелые критики пытались обойти вниманием «Окаянные дни», не заметив или не придав им должного значения. К примеру, А. Нинов утверждал, что «Окаянные дни» дают» почти клиническую картину разрушительной внутренней ломки, пережитой им в это время, с художественной стороны не имеют никакой ценности: «Нет здесь ни России, ни ее народа в дни революции. Есть лишь одержимый ненавистью человек. Эта книга правдива лишь в одном отношении — как откровенный документ внутреннего разрыва Бунина со старой либерально-демократической традицией»[ 16;264].

О. Михайлов сравнивал Бунина с юродивым, который, «шевеля вершами, под звон дурацкого колокольчика исступленно кричит хулы… проклинает революцию»[ 46 ;187 ] .

Но была и подборка материала к 120-летию со дня рождения «Неизвестный Бунин» в литературно-художественном и общественно-политическом журнале «Слово», в которой утверждались «пророческие мысли незабвенного Бунина, не дрогнувшего произнести высокую правду об Октябрьской революции и ее вождях», и было мнение М. Алданова, считавшего, что в «Окаянных днях» есть страницы, сравнимые с лучшим из всего написанного писателем.

Такое разноликое отражение «Окаянных дней» в современной нашей литературной критике заставляет внимательнее отнестись к книге, составить свое мнение о писателе, преодолевшем в своей судьбе грань революции и гражданской войны.

Это яркое, правдивое, острое и меткое публицистическое произведение, пронизанное яростным неприятием революции.

В этой книге видна неутолимая боль за Россию и горькие пророчества, выраженные с тоской и бессилием что-либо изменить в творящемся хаосе разрушения вековых традиций, культуры, искусства России.

Между тем, при всем накоплении в ней «гнева, ярости, бешенства», а может быть, именно поэтому, книга написана необыкновенно сильно, темпераментно, «личностно». Он крайне субъективен, этот художественный дневник 1918 — 1919 годов, с отступлением в предреволюционную пору и в дни Февральской революции. Политические оценки в нем дышат враждебностью, даже ненавистью коэффициент большевизму и его вождям.

«Окаянные дни» написаны в дневниковой форме. Выбор формы повествования отнюдь не случаен. Дневник — это литературно-бытовой жанр. Повествование ведется от первого лица в виде повседневных, как правило, датированных записей. Дневник отличается предельной искренностью, лаконичностью, правдивостью, откровенностью высказывания, происходит фиксация «только что» случившегося и перечувствованного. Дневник пишется для себя и не рассчитан на публичное восприятие. Это сообщает ему особенную подлинность, достоверность. Обращенный преимущественно к событиям личной жизни, дневник в то же время нередко включает и общезначимые суждения о мире, вырастающие из размышлений над проблемами собственного бытия. Дневник монологичен, но монологическое слово автора может быть и внутренне диалогичным, с неясной оглядкой на мнение другого о мире и о самом себе. Для дневника не характерен разрыв между временем написания и временем, о котором пишут: отсутствие этого временного интервала препятствует взгляду на собственную жизнь как единое целое[40;98]. Бунин еще в 1916 году писал: «Дневник — одна из самых прекрасных литературных форм. Думаю, что в недалеком будущем эта форма вытеснит все прочие»[13;147].

Неслучаен и выбор названия книги — «Окаянные дни». «Окаянный» — проклятый, нечестивый, преданный общему поруганию, преступный.[32;440]. «Окаянный» — созвучно с библейским именем братоубийцы Каина, человека, который первым на Земле пролил родную кровь, тем самым осквернив весь род людской, породив ненависть человека к человеку. По В. Далю «окаянствовать» — значит жить во грехе, недостойно, богопротивно. Второе значение слова «окаянный» — ненастоящий, несчастный, жалкий, погибший духовно. В дневнике Бунина передан не только гнев на революцию и большевиков, но и жалость, боль за Россию, ее народ, ее культуру, гибель прошлого и ужас настоящего. Ради ее спасения взялся он за перо, желая «указать на страшную болезнь, поразившую общество; распадение душ, совести, веры, языка, утверждение принципа «все позволено» во всей массе народа, что равносильно самоуничтожению»[4;70].

Автор размышлял о России, русском народе в наиболее напряженные годы его жизни, поэтому преобладающей становится интонация подавленности, мрачности, беспросветности, униженности происходящим. Бунин передает читателю ощущение национальной катастрофы.

Над всеми его тогдашними чувствами чаще всего преобладала «безмерная печаль», порой отчаянье, когда обычным стало то, что «грабят, пьют, насилуют, пакостят в церквах» [15;335], поют похабные песни о священниках, — и всюду, в столицах и в провинции, погромы, расстрелы. Накануне эмиграции Бунин, обдумывая свое положение, решал вопрос, не перейти ли на нелегальное положение. Он пишет в 1919 году, будучи в Одессе: «День и ночь живем в оргии смерти. И все во имя «светлого будущего», которое будто бы должно родиться именно из этого дьявольского мрака»[14;327].

На страницы Бунина выплескивается улица; митингуют, спорят до хрипоты или же ропщут, жалуются, угрожают разношерстные лица — коренные москвичи и сошедшиеся в российскую столицу рабочие, солдаты, крестьяне, барыни, офицеры, «господа», просто обыватели.

Бунин ненавидел, и ненависти своей не стеснялся. Луначарский — «гадина». Блок — «человек глупый». Керенский — «выскочка, делающийся все больше наглецом» [13;32]. Ленин — «какое это животное!» [15;320]. Большевики — «более наглых жуликов мир не видел». Но дело не в конкретных личностях, для Бунина неприемлемы само революционное сознание, мышление, поведение. О счастливом будущем он высказался весьма точно: «вечная сказка про красного бычка» [13;321]; о том, что революция — стихия: «чума, холера тоже стихии. Однако никто не прославляет их, никто не канонизирует, с ними борются…» [ 13;344 ] .

«Купил книгу о большевиках, — пишет он. — Страшная галерея каторжников!» [13;332]. Для Бунина любой революционер есть бандит, преступник в самом прямом и вульгарном смысле. «Преждевременная» преступность конкретных деятелей революции весьма сомнительна, но в целом Бунин совершенно точно выхватил действительную проблему русской революции — участие в ней уголовной стихии.

Отличительная особенность «Окаянных дней» в том, что Бунин реагирует на всю разворошенную жизнь. В его книге много «нейтрального» материала, воспоминаний о прошлом, пейзажей. Он замечает такие детали, которые в газете были бы неуместны: «дама в пенсне», «молодой офицер», который покраснел, потому что не может заплатить за билет. Эти трогательные подробности очеловечивают грозные и страшные события. Бунин не раз записывает, как он сам остро их переживает, так остро, что испытывает физическую боль, «горячечное напряжение всех последних и душевных сил…»: газету разворачивает «прыгающими руками», а потом вдруг чувствует, что «бледнеет, что пустеет темя, как перед обмороком…»[13;367]. По этим деталям видно, как борется писатель-реалист с безумным миром, как он побеждает сумасшествие точным, трезвым словом. [4;70]. Бунин смотрит на происходящее с позиции времени. Оно подтвердило его правоту.

В «Окаянных днях» Бунин выступает не только как публицист, но также как художник слова, природа не может оставить его равнодушным. Он записывает в дневнике не только бурные события, но также привлекает его пристальное внимание, сияющее по-весеннему небо, месяц в небе, розовые облака, сугробы — то, что вызывало в нем «тайный восторг какой-то», в чем чувствовалась поэзия и было опьянение от мира, когда многое так восхищало. Пейзажные зарисовки занимают особое место в дневниковых записях И.А. Бунина. Пейзаж помогает писателю смягчить, очеловечить страшные события 1917 года. Происходящее вокруг не может изменить сущности истинного художника, всю жизнь посвятившего поискам сочетания «прекрасного и вечного». Бунин широко использует художественные средства. Оригинальна цветовая гамма — «бледно-молочной ночью», «розовые огни», «могильно-темна», «золотые маковки церквей», «сизая даль». Разнообразны эпитеты — «весна окаянная», «дикая музыка», метафоры — «голова горит», «деревцо побледнело», «Москва обесчещенная». Бунин называет Россию «старым домом», солдат — «грабителями». Вожди революции получают множество определений — «жулики», «мерзавцы», «словоблуды».

Критическое отношение к действительности в произведении Бунина направлено, главным образом, против новой власти, которую он называл «кучкой авантюристов, считающих себя политиками»[13;338]. О вождях революции Бунин высказывается неоднократно и безжалостно. Вот начальник, с которым Ивану Алексеевичу приходится непосредственно общаться — комиссар дома. Высокий чин этот человек получил только потому, что был самым молодым и неимущим из квартирантов. Но и теперь, самый скромный и робкий из соседей, он дрожит при одном лишь упоминании революционного трибунала.

Профессор Щепкин теперь именуется «комиссаром народного просвещения», и первое, что бросается в глаза при встрече с ним, «грязный бумажный воротничок…, и толстый старый галстук, выкрашенный в красный цвет масляной краской».[15;120]. Работу свою во главе народного просвещения Щепкин видит, прежде всего, в составлении для ЧК списков неугодных ему преподавателей. Есть и вполне заметные успехи в его деятельности — сумел закрыть до своего увольнения университетскую церковь. Малограмотный коммивояжер Шпан, предлагавший Бунину свои услуги в качестве импресарио для поездки в Николаев, Харьков и Херсон, стал «комиссаром по театральному делу». Л.И. Гальберштадт, сотрудник «Русских ведомостей» и «Русской мысли», невероятно огорчившийся уходом французов, теперь работает в газете «Голос красноармейца». Революционное начальство грубо и аляповато перенимает нравы перебитой буржуазии: лихачи, авто, девки, кокаин. На лицах победителей какая-то ложь, нет в них обыденности и простоты. Вместо разрушенной нормальной жизни идет «сумасшедшая по своей бестолковости и горячке имитация какого-то будто бы нового строя, нового чина и даже парада жизни».[13;94].

Ни одной «мелочи» не прощает Бунин новой власти, потому что утверждается она на обещаниях справедливости, а новые хозяева на деле грубы, жуликоваты, недалеки, невежественны. Вот каким образом Советская власть не дает пропасть от голода безработному человеку из народа. Вот она новая справедливость: пришел рабочий в Совет просить работы, а ему говорят: «Мест… нет, а вот тебе два ордера на право обыска, можешь поживиться» [15;318]. Такие люди выживут в революционной сумятице, благодаря своей неразборчивости в выборе жизненного идеала. Расхождение между словом и делом — вот что больше всего возмущает писателя.

Нравственная грязь горожан сочетается с уличным убожеством: «на тротуарах был сор, шелуха подсолнухов, а на мостовой навозный лед, горбы и ухабы» [15;356].

Революция ему не кажется «величайшей», «победоносной», «всемирной», «чудесной». Суть революции Бунин видит в призывах «проломить голову фабриканту, вывернуть его карманы и стать стервой еще худшей, чем этот фабрикант» [13;94].

Бунин отмечал, что к власти пришли «вчерашние изгои, которые искренне ненавидели прошлое, и свое личное, и всей России. И в то же время любыми средствами, чаще всего кровавыми, отстаивали свое новое положение: возможность распоряжаться не только своим имуществом, но и чужими жизнями; сидеть в личных кабинетах; пользоваться безотказной любовью секретарш и актрис; распределять блага среди родных и знакомых; устраивать на теплые местечки детишек и родственников. Но чтобы легче насаждать новое, следовало как можно быстрее уничтожить память о прошлом».[4;75]. Деятельность революционного правительства после 1917 года направлена на уничтожение памятников царям, генералам, независимо от их художественной ценности, исторического значения. Бунин собирает подобные факты, их много в «Окаянных днях». Так, в Киеве «приступлено к уничтожению памятника Александра Второго. Знакомое занятие, ведь еще с марта 1917 года начали сдирать орлы, гербы…»[13;125]. Бунин часто встречает залепленные грязью вывески. На них замазаны слова, напоминающие о прошлом: «императорский», «величайший». От разрушения символов царской России революционное правительство перейдет к физическому уничтожению людей, которые являются представителями той России. Выступления революционных вожаков с предложением «употреблять буржуев вместо лошадей для перевозки тяжестей» встречаются бурными аплодисментами. На похоронах погибшего революционера звучит клич: «За смерть одного революционера — тысячу смертей буржуев!» [15;337].

Более всего невыносимым было для Бунина насилие над церковью и уничтожение религии: «Большевики стреляли в икону» [13;54]. В записи за 9 февраля 1918 года И. Бунин воспроизводит услышанный им разговор двух женщин, одну из которых он принципиально называет «дамой», а другую — «бабой». «Это для меня вовсе не камень, этот монастырь для мня священный храм…» — говорит «дама». «Баба» ей отвечает: «… Для тебя он священ, а для нас камень и камень!» Если не уяснить этой позиции Бунина, то нельзя будет понять, отчего с такой страстностью пишет он обо всем в своем дневнике. «Русский народ взывает к Богу только в горе великом. Сейчас счастлив — где эта религиозность!» [13;48].

Бунин приводит массу цитат, часто из газет «Известия», «Голос Красноармейца», в которых новые хозяева разоблачают самих себя, вроде «Вперед, родные, не считайте трупы!»[13;139].

Среди тех, за кем шла, как он говорит, настоящая охота, были знакомые Бунина, литераторы — А.А. Кипени простые люди — Моисей Гутман, «очень милый человек» [15;353], которого убили (он перевозил Бунина на дачу).

На улице могут убить ни за что и старика, соратника Брусилова, и медсестру, прошедшую всю войну, и ребенка. Большой ложью звучали для него слова: «Революции не делаются в белых перчатках». Писатель тяжело переживал происходящее в стране. Истинными виновниками ненужного и бессмысленного кровопролития называет правительство большевиков, тех, кто разжег в народе ненависть, развратил ломкой старого порядка.

Бунин считался барином, белым. А разве белые не народ? — до сих пор жгуче звучит вопрос писателя. Они тоже народ, давший культуру России, давший лучших представителей. В условиях расколотого общественного сознания «белый» Бунин защищает общечеловеческие нравственные основы. «Народу, революции все прощается, — «все это только эксцессы». А у белых, у которых все отнято, поругано, изнасиловано, убито, — родина, родные колыбели и могилы, матери, отцы, сестры, — “эксцессов”, конечно, быть не должно»[15;344]. Бунин требует единого нравственного суда над «нашими» и «не нашими», что является преступлением для одной стороны, то преступно и для другой.

Бунин отвергал насилие; вслед за Толстым и Достоевским призывал бороться «за вечные, божественные основы человеческого существования». Бунин также сказал: «…все преграды, все заставы божеские и человеческие пали» [15;323]. Он отвергал всякую насильственную попытку перестроить человеческое общество, оценив события октября 1917 года как «кровавое безумие» и «повальное сумасшествие». Это важнейший мотив его книги. Теперь, после всего пережитого в годы сталинизма, особенно хорошо становится понятен великий смысл отстаивания Буниным общечеловеческих ценностей, которые так попирались в «окаянные дни»; он предчувствовал будущее, понимал, к чему поведет потеря высшего смысла жизни и расшатанность нравственного состояния общества.

Никакими высокими целями не оправдано убийство, Бунин не может простить его ни конкретным людям, ни партии: «В этом и весь секрет большевиков — убить восприимчивость»[15;322]. Революция обесценила жизнь человека, она стала игрушкой в руках так называемых «революционеров». Ежедневным явлением стали уличные самодуры, поражающие быстротой вынесения приговора и жестокостью. «…Захвачены с поличным два вора. Их немедленно «судили» и приговорили к смертной казни. Сначала убили одного: разбили голову безменом, пропороли вилами бок и мертвого, раздев догола, выбросили на проезжую часть. Потом принялись за другого…»[13;68]. «Матрос убил сестру милосердия — “со скуки”»[13;62]. «Какого-то старика полковника живьем зажарили в паровозной топке»[15;306]. «Большевики в Ростове… расстреляли 600 сестер милосердия» [15;318]. Писатель видит всю эту кровь, всю эту мерзость и не может не реагировать об это: «Потрясло. Ужас, боль, бессильная ярость» [13;53]. Да и что можно сделать с теми, кто говорит: «Стрелять будем, если вы пойдете против нас». [13;55]. И.А. Бунин не скрывает своего страха: «Москва так мерзка, что страшно смотреть» ,«Арбат по ночам страшен» [13;58]. А самое ужасное для него не это. Он понимает, что от природы жестоких людей все-таки не так уж много. Самое жуткое в людях — безразличие к окружающим, к тому, что творится рядом. И Бунин сам неоднократно почувствовал это «на своей шкуре»: «Меня в конце марта 17 года чуть не убил солдат… Мерзавец солдат прекрасно понял, что он может сделать со мной все, что угодно, совершенно безнаказанно, — толпа, окружавшая нас… оказалась на его стороне»[15;327].

Разговоры о том, что всякая революция сопровождается кровопролитием, не вызывает у писателя решительно никакого сочувствия: «Давеча прочитал про расстрел 26 как-то тупо». Он чувствует, как события с каждым днем меняют его ощущения мира, притупляют его человеческую и художественную чуткость. Поэтому он и «старается ужасаться», заставляет себя разбивать на числа, раскладывать их на единицы человеческих судеб, видеть за каждым слагаемым «искривленное предсмертной судорогой лицо, застывшее выражение ужаса в глазах». Ланин Б. Окаянная современность и горечь позднего прозрения Важнейший мотив книги Бунина — отстаивание общечеловеческих ценностей, которые попирались в «окаянные дни». Для И. Бунина революция стала не только «падением России», но и «падением человека», она разлагает его духовно и нравственно. Огромный исторический сдвиг, произошедший в стране, выворачивает гигантские пласты, срезает верхний тонкий культурный слой почвы, приносит невиданные «типы улицы». Писатель бродит по неузнаваемым улицам, вглядывается в лица новых хозяев, чтобы запечатлеть в памяти, донести их до потомков. Для Бунина народ — «это всегда — глаза, рты, звуки голосов… речь на митинге — все естество произносящего ее»[13;95]. И перед читателем предстают лица, характеры, мысли народные. «Говорит, кричит, заикаясь, со слюной во рту, глаза сквозь криво висящее пенсне кажутся особенно яростными. И меня уверяют, что эта гадюка одержима будто бы «пламенной беззаветной любовью к человеку», «жаждой красоты, добра и справедливости!» [13;103]. Для Бунина этот тип лишь «производное», «пена» во время шторма. Своего классового врага он представляет четко: «Закрою глаза и все вижу как живого: ленты сзади матросской бескозырки, штаны с огромными раструбами, на ногах бальные туфельки от Вейса, зубы крепко сжаты, играет желваками челюстей… Вовек теперь не забуду, в могиле буду переворачиваться!»[13;103].

Бунин отмечает в книге, что люди в разных городах кажутся ему одинаковыми, пугающими злым выражением лиц. Сами города становятся безликими, серыми. Другой преобладающий цвет — красный. Он вспоминает Петербург 1917 года. «Невский был затоплен серой толпой, солдатней в шинелях внакидку, неработающими рабочими, гуляющей прислугой и всякими ярыгами, торговавшими с лотков и папиросами, и красными бантами, и похабными карточками, и сластями, и всем, что просишь. А на тротуарах сор, шелуха подсолнухов, а на мостовой навозный лед, горбы и ухабы»[13;111]. Москва 1918 года встает перед ним «жалкая, грязная, обесчещенная, расстрелянная и уже покорная…» Ватаги «борцов за светлое будущее», совершенно шальные от победы, самогонки и архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими взглядами, с тем балаганным излишеством всяческого оружия на себе, каково освящено традициями всех «великих революций». [13;165]. В Одессе Бунин отмечает, что подбор лиц удивителен, казалось ему, что и не уезжал из Москвы. «Какая, прежде всего грязь! Сколько старых, донельзя запакощенных солдатских шинелей, сколько порыжевших обмоток на ногах и сальных картузов, которыми точно улицу подметали, на вшивых головах! А в красноармейцах главное — распущенность. В зубах папироска, глаза мутные, наглые, картуз на затылок, на лоб падает «шевелюр»[13;123]. Многое в поведении людей Бунин объясняет помешательством, каким-то дьявольским наваждением.

Среди этого безумия Бунин неожиданно выделяет фигуру военного «в великолепной серой шинели, туго перетянутого хорошим ремнем, в серой круглой военной шапке, как носил Александр Третий. Весь крупен, породист, блестящая коричневая борода лопатой, в руке в перчатке держит Евангелие. Совершенно чужой всем, последний могиканин» [13;77] . Он противопоставлен толпе. Он символ ушедшей России. Важной деталью в его образе является Евангелие, заключающее в себе святость старой Руси. Таких образов у Бунина встречается немало. «На Тверской бледный старик-генерал в серебряных очках и в черной папахе что-то продает, стоит скромно, скромно, как нищий… Как потрясающе быстро все сдались, пали духом!»[13;70]. Ивану Алексеевичу тяжело и горько видеть, насколько унижены и опозорены все те, кто составлял славу и гордость страны. Скорбью и негодованием пронизаны страницы бунинского дневника.

Бунин предъявляет суровый счет не только революционерам, но и самому русскому народу; тут он действительно резок, несентиментален, как не были сентиментальны его дореволюционные повести «Суходол» и «Деревня». «Нет никого материальней нашего народа. Все сады срубят. Даже едя и пья, не преследуют вкуса — лишь бы нажраться.… А как, в сущности, не терпят власти, принуждения! Попробуй-ка, введи обязательное обучение! С револьвером у виска надо ими править… Злой народ! Участвовать в общественной жизни, в управлении государством — не могут, не хотят за всю историю»[13;42]. — отмечает он осенью 1917-го. «Злой» не потому, что русский; «злой» — значит таково его состояние в данный момент. Бунин негодует на народ не потому, что презирает его, а потому что хорошо знает его созидательные духовные потенции, понимает, что никакое «всемирное бюро по устроению человеческого счастья» (по мнению писателя совершенно реальное) не способно разорить великую державу, если сам народ этого не позволит. «Народ болеет. Не от природы болен, а именно сейчас болеет… Все это всегда бывало, и народный организм все это преодолел бы в другое время. А вот преодолеет ли теперь?»

Бунин считает основой русского народа мужика, который сохранил еще некоторый разум, стыд. Русский крестьянин возмущен распущенностью и понимает, что все идет от слабости власти. Простой мужик делает вывод, что «теперь народ, как скотина без пастуха, все перегадит и самого себя погубит»[13;111]. Народ, ослабленный физически и морально, надеется на то, что «немец придет, наведет порядок». Бунин отмечает одну из основных черт русского характера — надежда на кого угодно, только не на себя.

На вопрос «кто виноват?» Бунин отвечает: «Народ». И при этом большую вину за происходящее возлагает на интеллигенцию. Бунин совершенно исторически точно определил, что она во все времена провоцировала народ на баррикады, а сама оказывалась неспособной организовать новую жизнь. Бунин упрекает прежде всего интеллигенцию в том, что она за «человечеством» и «народом» не видела отдельного человека. Даже помощь голодающим происходила «театрально», «литературно», только ради того, чтобы «лишний раз лягнуть правительство». «Страшно сказать, — записывает 20 апреля 1918 года Бунин, — но правда: не будь народных бедствий, тысячи интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем писать и кричать? А без этого и жизнь не в жизнь» [15;324]. А в 1918 году он заявлял: «Не народ начал революцию, а вы. Народу было совершенно наплевать на все, чего мы хотели, чем были недовольны. Не врите на народ — ему ваши ответственные министерства, замены Щегловитых Малянтовичами и отмены всяческих цензур были нужны, как летошний снег, и он это доказал твердо и жестоко, сбросивши к черту временное правительство, и Учредительное собрание и “все, за что погибали поколения лучших российских людей”, как вы выражаетесь…» [15;321]. Интеллигенция могла бы подписаться под словами А. И. Герцена: «Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного»[46;145].

Знаменитейшая традиция русской литературы чувства добрые лирой пробуждать попрана, поэзия стала служить низменным чувствам: «Новая литературная низость, ниже которой, кажется, падать уже некуда, открылась в кабаке «Музыкальная табакерка» — сидят спекулянты, шулеры, публичные девки, лопают пирожки по сту целковых штука, пьют ханжу из чайников, а поэты и беллетристы (Алешка Толстой, Брюсов и т. д.) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные»[15;319]. Писатель считает это одной из причин развращения общества: «Все, что было темного, наглого, противоестественного… в литературе за последние двадцать лет — не то же ли, что теперь в общественной жизни?»[13;44].

Автор «Окаянных дней» замечает, как с приходом Советской власти рушится создаваемое веками: «почта русская кончилась летом 17 года, с тех пор, как у нас впервые, на европейский лад, появился министр почт и телеграфов. Тогда же появился министр труда — и тогда же Россия бросила работать»[15;344]. В силу народной оторопи на всем пространстве России вдруг оборвалась громадная, веками налаженная жизнь и воцарились «беспричинная праздность, противоестественная свобода от всего, чем живо человеческое общество» [15;344]. Народ перестал растить, хлеб и строить дома, вместо нормальной человеческой жизни началась «сумасшедшая по своей бестолковости и горячке имитация какого-то будто бы нового строя: пошли совещания, заседания, митинги, полились декреты, залился трезвоном «прямой провод», и все устремились командовать. Улицы заполнились неработающими рабочими, гуляющей прислугой и всякими ярыгами, торговавшими с лотков и папиросами, и красными бантами, и похабными карточками, и сластями…». Народ стал подобен «скотине без пастуха, все перегадит и себя погубит». [15;345].

Бунин подмечает в поведении людей изменчивость в отношении к труду. «Как злобно, неохотно отворял нам дверь швейцар!» Бунин И. Окаянные дни. Воспоминания. Статьи. — М.: Советский писатель, 1990. — С.86. Слуга брата Юлия, Андрей, прослуживший у него около 20 лет, «служит еще аккуратно, но, видно, уже через силу, не может глядеть на нас, уклоняется от разговоров с нами, весь внутренно дрожит от злобы, когда же не выдерживает молчанья, отрывисто несет какую-то загадочную чепуху»[13;69]. И.Бунин приходит к выводу, что народ не был готов к роли созидателя новой жизни. Причину этого они видят в истоках русского национального характера.

Взгляд Бунина на русский национальный характер обусловлен «двойной» природой русского человека: европейско-азиатской. В «Окаянных днях» писатель определит эту двойственность так: «Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом — Чудь, Меря. Но и в том и другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, «шаткость», как говорили в старину. Народ сам сказал про себя: «из нас, как из древа, — и дубина, и икона», — в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев…»[15;337]. Древнюю Киевскую Русь Бунин оплакивал и любил до самозабвения, азиатчину ненавидел. «…азиатчина и… пыль засасывает Русь»[41;237]. Иван Алексеевич стремится осмыслить духовные законы, по которым жила Россия много веков.

Бунин пытается ответить на вопрос, что же такое случилось? «Пришло человек 600 каких-то кривоногих мальчишек во главе с кучкой каторжников и жуликов, кои взяли в полон миллионный, богатейший город. Все помертвели от страха…» [15;345].

Страх сковал многих людей, потому что к управлению страной пришли вчерашние кухарки, внешний вид которых наводит тоску по вчерашним прекрасным лицам, столь дорогим Бунину. Вот выступает известный оратор, и Бунин с отвращением разглядывает его слушателей: «Весь день праздно стоящий с подсолнухами в кулаке, весь день механически жрущий эти подсолнухи дезертир. Шинель внакидку, картуз на затылок. Широкий, коротконогий. Спокойно-нахален, жрет и от времени до времени задает вопросы и не единому ответу не верит, во всем подозревает брехню. И физически больно от отвращения к нему, к его толстым ляжкам в толстом зимнем хаки, к телячьим ресницам, к молоку от нажеванных подсолнухов на молодых, животно-первобытных губах»[15;368].

Для Бунина лица красноармейцев, большевиков, сочувствующих им, совершенно разбойничьи: «Римляне ставили на лица своих каторжников клейма. На эти лица ничего не надо ставить, — и без всякого клейма видно» [15;317]. Для Бунина любой революционер есть бандит. В. целом он совершенно точно выхватил действительную проблему русской революции — участие в ней уголовной стихии: «Напустили из тюрем преступников, вот они нами и управляют, а их надо не выпускать, а давно надо было из поганого ружья расстрелять».

Малосимпатичный Бунину новый хозяин страны не требователен к еде, хотя и кричит от коликов в животе после «ужасного горохового хлеба», а если ест колбасу, то «отрывает куски прямо зубами», он требует запретить буржуям ходить в театры, потому что «мы вот не ходим».

Писатель приходит к неожиданному выводу: революция произошла в силу слабости, а не силы народа; она представляет опасность, прежде всего, для самого народа, разлагая его духовно и нравственно.

У него все происходящее рассматривается как течение вечного закона истории, как очередное проявление сущности русской истории, которую сходным образом излагал уже Татищев: «Брат на брата, сыновья против отцов, рабы на господ, друг друга ищут умертвить единого ради корыстолюбия, похоти и власти, ища брат брата достояния лишить, не ведуще, яко премудрый глаголет: ища чужого, о своем в оный день возрыдает…»[13;98]. И комментарий Бунина: Уроки уже были, но беда в том, что никто не захотел изучить «Российскую историю» Татищева и сегодня «А сколько дурачков убеждено, что в русской истории произошел великий “сдвиг” к чему-то будто бы совершенно новому, доселе небывалому»[13;98]. Писатель размышлял о сути революции, сопоставляя эти события в разных странах в различное время, и пришел к выводу о том, что они «все одинаковы, все эти революции!» Одинаковы в своем стремлении создать бездну новых административных учреждений, открыть водопад декретов, циркуляров, увеличить число комиссаров — «непременно почему-то комиссаров», — учредить многочисленные комитеты, союзы, партии. От 9 июня Бунин записывает высказывание Наполеона о революции:… «честолюбие породило и погубит революцию. Прекрасным предлогом дурачить толпу остается свобода»[15;387]. Сравнивая вождей французской революции с российской, Бунин замечает: «Сен-Жюст, Робеспьер, Кутон… Ленин, Троцкий, Дзержинский… Кто подлее, кровожаднее, гаже ? Конечно, все-таки московские. Но и парижские были не плохи»[15;389].

Опираясь на примеры истории, Бунин высказывает мысль, что революция не несла в себе чего-то нового, это был очередной бунт, доказывающий «до чего все старо на Руси и сколь она жаждет прежде всего бесформенности»[13;164]. Таким образом, Бунин видит причину всех бед в незнании истории. Да и нас жизненный опыт убеждает в том, что человек может строить прогнозы, делать серьезные предсказания, если он умеет глубоко проникнуть в предшествующую историю страны, найти в ней вектор развития, тогда он может судить о будущем.

Немаловажное внимание писатель уделяет «царям и попам», знавшим и умевшим предугадать поведение народа.

Невыразимый ужас охватил бы их при виде того ужасного кровавого балагана, в который превращена Россия. «Цари» и «попы» многое могли предчувствовать, зная и помня летописи русской земли, зная переменчивое сердце и шаткий разум своего народа, его слезливость и «свирепство», его необозримые степи, непроходимые леса, непролазные болота, его исторические судьбы,… — знали, словом, все то, от напасти чего, все-таки, спасали его «попы» и «цари»… — все то, что заставило Грозного воскликнуть: «Аз есмь зверь, но над зверьми и царствую!» — все то, что еще слишком мало изменилось до наших дней». [11;34]. Несмотря ни на что именно «цари» и «попы», как утверждает Бунин, заботились о процветании государства и благе народа. Доказательством тому — пророческая фраза Николая Второго, произнесенная им после отречения от престола: «Я берег не самодержавную власть, а Россию. Перемена формы правления не даст счастья народу»[34;11]. И. Бунин обращается к самому началу российской истории, которая так передается летописцем: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет…, придите володейте нами, в нас все зыбкость,…мы и жадны — и нерадивы, способны и на прекрасное, на высокое — и на самое подлое, низменное, обладаем и дьявольской недоверчивостью — и можем быть опутаны нелепейшей, грубейшей ложью, заведены в какую угодно трясину с невероятной легкостью…» [11;30]. И дальше Бунин прослеживает на протяжении многовековой истории России цепь «великих российских революций»; «удельные вековые смуты», «кровавый хам Разин», «шатание умов и сердец из стороны в сторону, саморазорение, самоистребление, разбой, пожарища, разливанное море разбитых кабаков,…а на утро — тяжелое похмелье и приступы лютой чувствительности, слезы покаяния перед святынями, вчера поруганными, «поклоны» перед Красным Крыльцом отрубленными головами лже-царей и лже-атаманов, — помни, помни это, «самая революционная часть человечества, засевшая в Кремле». Бунин И.А. Великий дурман/Сост., вступ. ст. и примеч. О.Б. Васильевской. — М.: Совершенно секретно, 1997. — С.30. Бунин не сомневается в том, что народ воспрянет, и гнев его обратится против новых хозяев.

На протяжении всей книги И.Бунин проводит мысль о том, что история повторяется и в ней есть определенные устойчивые законы, не учитывать которые нельзя. Его размышления с позиции современности являются пророческими.

Чем дальше, тем больше революция воспринималась Буниным как нечто апокалиптическое, дьявольское. В его публицистике появляется «высокая», библейская лексика, все чаще и чаще он обращается к цитатам из Библии.

Бунин в пору революции выступил охранителем исконных, стародавних устоев. Как трагедию, как воцарение хаоса, слепой стихии, воспринял Бунин события 1917 года. Он часто повторял слова Пушкина о «русском бунте бессмысленном и беспощадном». Современник Бунина Д. Мережковский так обозначил эту позицию в своей книге «Вечные спутники»: «Говорят, что я государев холоп… что я не друг народа. Конечно, я не друг революционной черни, которая выходит на разбой, убийства и поджог. Я ненавижу всякий насильственный переворот: всё насильственное, всякие скачки мне противны. Потому что они противны природе. » Те же мысли высказывает Бунин в своей книге «Окаянные дни». На страницах этой книги показаны люди толпы, к которым он относился по-разному: кого-то жалеет, многих ненавидит. Этот другой непривычный Бунин, он совсем не похож на аристократа, академика, но даже в этих очень злых записях он выступает как художник, оскорблённый не только за себя, но и за Россию. Шкала прежних ценностей была для Бунина незыблемой, самоочевидной: «Подумать только, надо ещё объяснять то тому, то другому, почему именно не пойду служить в какой-нибудь Пролеткульт! Надо ещё доказывать, что нельзя сидеть рядом с чрезвычайкой, где чуть не каждый час кому-нибудь проламывают голову, и просвещать насчет «последних достижений в инструментовке стиха» какому-нибудь хряпе с мокрыми от пота руками! Да порази её проказа до семьдесят седьмого колена, если она даже «антиресуется» стихами!»[15;397].

И. Бунина тревожит настоящее и будущее России. Он не приемлет революцию, так как наблюдает картины жестокости, невежества, хамства, которые вызывают в его душе отвращение и ненависть к тем, кто стоял у ее истоков. Безнадежность, пустота долгих дней томит и тяготит писателя. Он осознает свою ненужность в этом новом, чуждом ему мире. «…в мире поголовного хама и зверья, мне ничего не нужно…»[13;100] — так Бунин определяет свою общественную позицию.

Бунин по-иному видит будущее России, исходя, прежде всего, из ее истории. Что ждет Россию в будущем? «Республика, монархия? Вероятнее всего сначала будет какая-нибудь военная диктатура — дня и часа которой, конечно, не угадаешь — потом что-нибудь вроде «совета десяти» (из железных дельцов, бывших «спецов»)… Впоследствии не исключена и монархия… Говорить, что к «прошлому возврата нет» могут только люди или хитрющие, или глупые, или не знающие истории России»[11;167].

И. Бунин считает своим гражданским долгом откликнуться на происходящее. Художник обязан говорить правду, какой бы она ни была. Бунин рассказывает об «окаянных днях» в меру своих литературных сил. «А это уже дело людей — слушать или пройти мимо. Каждый из нас отвечает лишь за свою душу и за свои поступки»[34;205]. Он не находит искренности ни в лгущих политиках, ни в тех, кто «оставил церковь и поспешил в театр, ни в фабрично-заводских, ни в денежных мешках» с кровавыми пятнами от сломанных человеческих судеб. Но он знал, что правда есть. По-старинному говоря, Божья правда. По мысли И. Бунина, вера в нее сохранится в сердцах тех миллионов, которые вынуждены были эмигрировать из России.

И. Бунин верил, что его «Окаянные дни» будут иметь огромное значение для потомков. Он писал: «… Настоящей беспристрастности все равно никогда не будет. А главное: наша «пристрастность» будет ведь очень и очень дорога для будущего историка. Разве важны «страсть» только «революционного народа»? А мы-то что ж, не люди, что ли?» [15;308].

Заслугой И.А. Бунина является то, что он перемучился всеми муками и болями великого разлома и честно рассказал обо всем, что не поддался отраве «великого дурмана» и пошел против течения, тянувшего всех в пропасть утопии.

Бунин находился в тени, как сторонник тех, кто не принял революции. И все же он работает, пишет, не отрекается от своих прежних идеалов. Бунин как бы противопоставляет свои записи горьковским публикациям. Он обвиняет Горького в том, что он не смог предвидеть последствий революции. Это может отразиться на самом «буревестнике». «А если, не приведи Господи, большевики удержатся у власти, то они самому «буревестнику» свернут шею!» [34;93].

И. Бунину очень больно видеть «падение» России. Самое страшное для него в том, что рушится многовековое, обжитое, а новое никак его недостойно. Кто станет хозяином всего этого «колоссального наследства»? Потому-то и неутомима его тревога, незатухающая его боль. Несправедливо говорить, что его произведение пронизано ненавистью. Да, этот мотив присутствует, но не по отношению к России, а к тем, кто вызвал эту великую Катастрофу. В «Окаянных днях» преобладают скорбь о случившемся, тоска по блаженной Руси, которую он помнил с детства. «Если бы я эту «икону», эту Русь не любил, не видал, из-за чего же я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так беспрерывно, так люто?» [13;101].

«Это мой Бог и моя душа»[13;356]. Как достойный потомок русских святых он не отрекся, ни на минуту от своей веры. «Ради самого Иерусалима не отрекусь от Господа!»[13;356].

Бунин стремился осмыслить события 1917-1920 годов в аспекте русской истории, которую новые хозяева не знали, да и не хотели знать, и которую нельзя забывать потомкам. Благо России он мерил «высшей мерой», с позиции человеческой, религиозной. Он мыслил о развитии истинно национальных начал, основанных на ненасилии и культуре.

Художника возмущает жестокость, лживость и низменность нового режима. Он отрицает насилие, террор грабежи, разрушение национального богатства России. Бессмысленное расхищение созданных другими ценностей является фактически ограблением страны, то есть самих себя.

Идея большевиков все разрушить до основания и построить новое свободное государство не находит отклика в сердце И. Бунина. Они сходятся в том, что такое переустройство не может произойти мгновенно. Бунин считает эту идею утопичной, так как устроители новой жизни не имеют четкого представления, что такое «царство свободы». Можно сказать, что И. Бунин еще в 1918 году четко представлял то, что большевики не принесут ничего хорошего. Все самое доброе, благородное и прекрасное обречено в этом обществе на гибель. Гибель России представляется ему окончательной и бесповоротной. У Бунина отвращение к большевикам носит эстетический характер. В этом проявилась его главная черта — видеть в основе трагизма мира не контраст добра и зла, а контраст красоты и уродства, служить «красоте и правде».

Слова писателя звучат как предостережение. В своей книге Бунин обращает мысли к людям будущего. Трезвое, реалистическое описание в «Окаянных днях» 1918-1919 годов приобретает трагически-пророческий смысл. Бунин предостерегает нас от ошибок современной ему действительности, от нового агитирующего мифа, о том, что история, сделав свой виток, возвращается к старому. Ценно то, что И. Бунин с его чувственным восприятием мира и необыкновенным уменьем передавать увиденное, запечатлел образ России тех дней. Он сделал новый шаг в познании народа, русского национального характера на разломе времен.

И.А. Бунин — дальновидный человек. Автор «Окаянных дней» восклицал: «Когда совсем падешь духом от полной безнадежности, ловишь себя на сокровенной мечте, что все-таки настанет же когда-нибудь день отмщения и общего, всечеловеческого проклятия теперешним дням». Он свято верил в это, как в силу молитвы, но он твердо знал, что эти дни придут не скоро и не просто.[4;78].

И. Бунин видит спасение в самих людях, в возвращении к Божьему образу и подобию. Он вообще смотрит на жизнь с позиций православного Христианства, этим объясняется «высокая», библейская лексика, а также частые цитаты из Библии. Более всего невыносимо для Бунина сознание ниспровержения святынь, насилия над церковью и уничтожение религии. Отступничество от веры — великий грех для человека, тем более русского: «Срам и позор тебе; хочешь оставить благословение Отца своего, гробы родительские, святое отечество, правую веру в Господа нашего Иисуса Христа!» [13;136]. Неслучайно Бунин вспоминает пророчество русского историка Ключевского; предвещавшего конец русскому государству тогда, когда разрушатся наши нравственные основы, когда погаснут лампады над гробницей Сергия Преподобного и закроются врата Его Лавры. С горечью Бунин говорит о том, что жуткое пророчество сбылось. Обстреливают Кремль из крупнокалиберных орудий, ползут слухи о том, что будут его взрывать. А ведь за его стенами вся Россия, ее слава и вера, ее храмы и соборы. Этот разгром старинных церквей — крест на могилу русской государственности. «До чего все родное, кровное и только теперь как следует прочувствованное, понятое!»[13;78]. Бунин говорит о спасении души самого народа, о нравственном и духовном возрождении через возвращение к религии. Все в руках самого человека, от него немного требуется — «изменить свою жизнь, очистить душу от скверны и не принимать участия в дурных делах». Свою надежду на спасение Родины связывает с теми, кто, «испив до дна весь ужас и всю горечь крестных путей,…перед лицом неслыханного разврата родной земли, встали и пошли жизнью и кровью своей спасать ее, и повели за собой лучших ее сыновей, лучший цвет русской молодости, дабы звезда, впервые блеснувшая над темнотой и скорбью Ледяного похода, разгоралась все ярче и ярче — светом незнакомым путеводным и искупляющим несчастную, грешную Русь!» [11;161].

Крик: мы тоже люди! — проходит через всю книгу; в каком-то смысле настойчивая бунинская пристрастность есть как раз требование единого нравственного суда над «нашими» и «не нашими»: что для единой стороны преступление то преступление и для другой. Но без «Окаянных дней» трудно понять Бунина.

Книга проклятий, расплаты и мщения, пусть словесного, она по темпераменту, желчи, ярости не имеет ничего равного в «больной» и ожесточенной белой публицистике. Потому что и в гневе, аффекте, почти исступлении Бунин остается художником: и в односторонности великой — художником. Это только его боль, его мука, которую он унес с собой в изгнание.

«Была Россия! Где она теперь», — выдохнул Бунин в полночь 21 ноября 1917 года. Это сквозной мотив книги. «Наши дети, внуки не будут в состоянии представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, — всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…» — горько размышлял писатель в Одессе 1919 года, среди пожара братоубийственной войны, занося в дневник городские слухи о том, что «они решили вырезать всех поголовно до семилетнего возраста», чтобы потом «ни одна душа не помнила нашего времени».

«Окаянные дни» — это исторический и литературный памятник, па мятник жертвам гражданской войны.

Революция — это разрушение старого. Читая Бунина, неизбежно задаешься вопросом: а может быть, в самом деле, русскому человеку в некоторой мере было не под силу бремя свободы, которая свалилась на него в революцию? Также спросим себя: ломая старый государственный строй, не разрушили ли заодно что-то такое, что надо было всеми силами беречь, и тем самым губили самих себя?

Вчитываясь в дневник, находишь, что истоки этой реакционности там, в обрисованных Буниным «окаянных днях», — в презрении ко всему, что тогда составляло дом наш, — в презрении к историческому прошлому России, к классической литературе и классическому искусству, к памятникам русской истории и старины, к веками установившемуся укладу народной жизни и культурным традициям, к тем устоям, на которых зиждилась семья и жизнь отдельной личности.

Утверждение в России нового политического строя заставило писателя в 1918 году покинуть Москву, а в начале 1920 г. навсегда расстаться с Родиной. Со слезами покидал Бунин родину, «плакал такими страшными и обильными слезами, которых даже представить себе не мог… плакал слезами лютого горя и какого-то болезненного восторга, оставив за собой и Россию и всю свою прежнюю жизнь, перешагнув новую русскую границу, вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно, с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены все станции, где все платформы и пути от Москвы до самой Орши были буквально залиты рвотой и испражнениями…» [15;324]. Но, несмотря ни на что, Иван Бунин был одним из тех, кто не сдался, продолжал борьбу с ленинско-сталинским режимом до конца своих дней.

Выводы к главе

«Жизнь Арсеньева», так же, как и «Окаянные дни», — это размышление о России, ее особой исторической судьбе.

«Жизнь Арсеньева» — это классическое литературное произведение, написанное по всем канонам литературного жанра для читателя. Оно было создано Буниным уже в эмиграции. Как и в «Окаянных днях», как и практически в других его произведениях, его творениях, здесь через весь роман проходит тема любви к России. Но это уже другая любовь. Первоначально это была любовь-боль, любовь-страдание, далее — она превратилась в любовь-воспоминание. Временем действия И.А. Бунин совершенно не случайно выбрал потерянную для него и его единомышленников ушедшую, дореволюционную Россию, с которой были связаны творчество и сама жизнь, возможность творческой жизни. Он восхищался силой и мощью тогдашней России, идеализировал ее и одновременно размышлял: «Куда она девалась позже, когда Россия гибла? Как не отстояли мы всего того, что так гордо называли мы русским, в силе и правде чего мы, казалось, были так уверены?» Это период, когда еще впереди были все кровавые события, но, тем не менее, зачатки их чувствуются на протяжении всего романа.

«Жизнь Арсеньева» создана уже по прошествии некоторого времени после тех событий, которые вынудили писателя покинуть родину. Уже прошло несколько лет, оказалась позади самая острая боль утраты, бессонные ночи. Уже обдумано и передумано столько, что впору сойти с ума. Поэтому он и создал «Жизнь Арсеньева», которая стала для И. А. Бунина попыткой ухода от действительности и «возвращения» в Россию утраченных иллюзий. Он хотел излить душу, рассказать, что ему «довелось видеть, чувствовать, думать, любить, ненавидеть И.А. Бунин. Дневники. // Собр. соч. в 6-ти томах. М.: Художественная литература, 1988. Т.6, с. 254.», потому что невозможно такое забыть. Поэтому боль чувствуется в каждом предложении, в каждом слове. Боль эта никогда не исчезнет, она просто приобретает иной характер. Неизвестно, что было тяжелее для Ивана Алексеевича: острая боль утраты, когда в мыслях еще светится: «Может, они образумятся? Может, поймут, что нельзя так жить?», или давящая, ноющая боль тоски, когда он уже понимал, что пути назад нет и что вряд ли он когда-нибудь увидит свою родину снова. Вот эта боль-тоска и есть суть «Жизни Арсеньева». Не случайно героем своего романа он сделал сначала ребенка, потом юношу, который был похож на автора, и отнюдь не случайно он рассматривает события, происходящие с героем, как бы с высоты прожитых лет, с высоты своего горького и уникального жизненного опыта.

Как и в «Окаянных днях», в «Жизни Арсеньева» И.А. Бунин неоднократно обращается к истории России. Он вспоминает о былой мощи и славе страны, великих людях и великих событиях, цитирует слова историков — Татищева, Ключевского и других. В обоих произведениях Бунин приходит к выводу: жить одним будущим нельзя. Не зная своего прошлого, не зная ошибок истории, не получится построить будущее.

Вот в этом еще один скрытый смысл «Жизни Арсеньева» изложен автором в первых строках романа: «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленные…»[ 15;5;5] И этим роман мировоззренчески смыкается с, казалось бы, совсем другим по своему духу произведением — «Окаянными днями». В своем дневнике И.А. Бунин настойчиво напоминает о сохранении памяти и реальной оценке событий, которые предшествовали установлению в России Советской власти. В «Жизни Арсеньева» писатель пытается сказать читателям, что нельзя строить будущее, разрушая прошлое. Бунин хочет, чтобы народ помнил Россию такой, какой она была до революции, чтобы не забывал свое прошлое, потому что без него нет будущего. Как раз этого-то и не поняли люди, установившие в России «власть советов».

Заключение

Оказавшись в зрелые годы на чужбине, Бунин стал в глазах первого поколения русской эмиграции олицетворением верности лучшим традициям отечественной литературы. Вместе с тем еще при жизни Бунина заговорили о нем, как о блестящем мастере не только российского, но и мирового уровня. Многие известные писатели — Томас Манн, Р.-М. Рильке, Ромен Роллан, Андре Жид дали его творчеству высокую оценку. Именно Бунину в 1933 году первому из наших соотечественников была присуждена Нобелевская премия по литературе.

Вручение премии происходило 10 декабря 1933 года в Стокгольме. Бунин сказал в интервью, что получил эту премию возможно, за совокупность произведений: «Я думаю, однако, что Шведская академия хотела увенчать мой последний роман “Жизнь Арсеньева”». В Нобелевском дипломе, выполненным специально для Бунина в русском стиле, было записано, что премия присуждена «за художественное мастерство, благодаря которому он продолжил традиции русской классики в лирической прозе» [8;218].

На вручении премии И.С. Шмелев, отмечая это событие, произнес: «Комитетом при Шведской Академии Наук, впервые за 33 года, отмечен признанием — русский писатель И.А. Бунин. То творческая его победа, во славу родной литературы, во имя русское. Это признание утверждается определенным актом, и об этом оповещается мир. Событие знаменательное. Признан миром русский писатель и этим признана и русская литература, ибо Бунин — от ее духа-плоти; и этим духовно признана и Россия, подлинная Россия… Наша великая литература, рожденная народом русским, породила нашего славного писателя, ныне нами приветствуемого, — И.А. Бунина. Он вышел из русских недр, он кровно-духовно связан с родимой землей и родимым небом, с природой русской, — с просторами, с полями, далями, с русским солнцем и вольным ветром, с снегами и бездорожьем, с курными избами и барскими усадьбами, с сухими и звонкими проселками, с солнечными дождями, с бурями, с яблочными садами, с ригами, с грозами… — со всей красотой и богатством родной земли.… Через нашу литературу, рожденную Россией, через Россией рожденного Бунина признается миром сама Россия, запечатленная в «письменах…»[67;1].

Нужно отметить, с каким вниманием отнеслись организаторы вручения премии к писателю-эмигранту. Лучше всего можно сказать об этом словами самого И. Бунина: «…Обычно украшают эстраду флаги всех тех стран, к которым принадлежат лауреаты; но какой флаг имею лично я, эмигрант? Невозможность вывесить для меня флаг советский заставила устроителей торжества ограничиться ради меня одним — шведским. Благородная мысль!» [14;304].

Но не все однозначно отнеслись к присуждению Бунину Нобелевской премии. Например, узнав о присуждении Бунину Нобелевской премии и негодуя по поводу того, что премия присуждена Бунину, а не Горькому, Марина Цветаева писала в ноябре 1933 года: «Горький — это эпоха, а Бунин — конец эпохи». Она склонна была думать, что более, чем Бунин, Нобелевской премии заслужил Мережковский: «… если Горький — эпоха, а Бунин — конец эпохи, то Мережковский эпоха конца эпохи, и влияние его в России и за границей несоизмеримо с Буниным, у которого никакого, вчистую, влияния ни там, ни здесь не было»[68;106]. А. Толстой подчеркивал: «Я прочел три последних книги Бунина — два сборника мелких рассказов и роман «Жизнь Арсеньева». Я был удручен глубоким и безнадежным падением этого мастера. …Его творчество становится пустой оболочкой, где ничего нет, короме сожалений о прошлом и мизантропии» [62;335].

И, несмотря на это, присуждение в 1933 году литературной премии Нобеля — крупное событие в творческой жизни Бунина, свидетельствовавшее о признании его таланта западным обществом. Знаменательно это вручение для России. Именно И.А. Бунин стал первым русским, удостоившимся этой чести. Это было мировое признание таланта Ивана Бунина и русской литературы в целом. Он сам это прекрасно понимал: «… Со мной, в силу необычности моего положения, то есть моей принадлежности к той странной России, которая сейчас рассеяна по всему свету, происходило нечто такое, чего никогда не испытывал ни один лауреат в мире: решение Стокгольма стало для всей этой России, столь униженной и оскорбленной во всех своих чувствах, событием истинно национальным» [14;301].

«Нельзя жить без надежды» [15;352] — писал Бунин, будучи в эмиграции, вдали от Родины. Да, писатель прав, тысячу раз прав. И нам, я думаю, трудно с этим не согласиться. «Вечные темы», так прекрасно «опоэтизированные» в произведениях «патриарха русской литературы начала ХХ века», всегда будут привлекать внимание читателей всех поколений и возрастов, проникая в их души и сердца, призывая «сеять разумное, доброе, вечное».

Разрыв И.А. Бунина с Россией был воспринял им вполне конкретно — как разрыв с советской Россией. Идеи социализма, оставшиеся абсолютно чуждыми И.А. Бунину теоретически, оказались еще более чуждыми в их практическом — советско-российском — воплощении. Новая государственность претендовала на руководство культурой, на создание культуры нового типа. Однако каноны пролетарской культуры были абсолютно далеки для И.А. Бунина. Не менее чужим был для него сам принцип государственного руководства литературным творчеством.

Чуждость идей и морали И.А. Бунина идеям пролетарской культуры превратила его в изгоя, в человека, потерявшего Родину. Отечественное и зарубежное литературоведение всегда оценивали И.А. Бунина как русского писателя. Но именно приверженность писателя идеалам России оказалась невостребованной в советской России, идеология которой была обращена к принципам пролетарского интернационализма. Даже вручение Нобелевской премии было ударом для советского руководства. Официальная пресса, комментируя это событие, объясняла решение Нобелевского комитета происками империализма.

Поэтому, как это ни парадоксально, но русскость И.А. Бунина оказалась востребованной вне России, на западе. И хотя можно говорить о том, что Нобелевская премия, которую в 1933 г., получил писатель, была своего рода политическим протестом культурной общественности в Европе против большевизма и советизма (нечто аналогичное можно было наблюдать с «Доктором Живаго» Б. Пастернака), но одновременно премия была дана, действительно, гениальному литератору. Время подтвердило правильность выбора.

Родовой девиз из «Жизни Арсеньева» таков: «Из поколения в поколение наказывали мои предки друг другу помнить и блюсти свою кровь: будь достоин во всем своего благородства» [15; 6]. Этого девиза всю жизнь придерживался Иван Бунин — страдалец и мученик, оторванный от родной земли и родного народа, но не дрогнувший произнести высокую правду об Октябрьской революции и ее вождях.

Развитие России на рубеже веков, решающим этапом которого и стал 1917 год, для Бунина представлялось катастрофическим срывом в бездну. И хотя западная литература «разочарований» возникла несколько позже и в иной исторической ситуации, бунинское ощущение мира своим эмоциональным строем начало в какой-то мере перекликаться с драматическими коллизиями, возникшими в западном искусстве.

Судьба Ивана Алексеевича Бунина была и счастливой, и трагичной. Он достиг непревзойденных высот в своем искусстве, первым среди русских писателей получил (1933) Нобелевскую премию, был признан выдающимся мастером слова. Но тридцать лет прожил на чужбине, в неутоленной тоске по отчей земле и постоянной душевной близости с ней.

Мы должны преклонить голову пред Буниным за то, что он перемучился всеми муками и болями Великого Октября и честно рассказал обо всём в своих «Окаянных днях», что не поддался «отравной силе великого дурмана» и пошёл против течения, тянувшего всех в пропасть утопии; сохранил человеческое достоинство истинно русского писателя до последних дней своей нелёгкой и многострадальной жизни, следуя лучшим традициям российской словесности.

Список используемой литературы:

[Электронный ресурс]//URL: https://liarte.ru/diplomnaya/bunin/

1. Аверин Б.В. Из творческой истории романа И.А. Бунина «Жизнь Арсеньева» // Бунинский сборник: Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения И.А. Бунина. — Орел: Изд-во Орловского гос. пед. ин-та, 1974.

2. Айхенвальд Ю. Иван Бунин. // Ю. Айхенвальд. Силуэты русских Писателей. Изд. 2-е. — М., 1993.

3. Архангельский А. Последний классик. — В кн. Русские писатели — лауреаты Нобелевской премии: Иван Бунин. — М.: Молодая гвардия, 1991.

4. Асаткин В.М. Последние дни России: «Окаянные дни» Ивана Бунина // Филол. зап. — 1993. — Вып. 1.

5. Афанасьев В.Н. И.А.Бунин. — М.: Знание, 1970.

6. Афанасьев В.А. И.А. Бунин. Очерк творчества. — М., 1966.

7. Бабореко А.К. И.А. Бунин. Материалы для биографии (с 1870 по 1917).

Изд. 2-е. — М.: Художественная литература, 1983.

8. Бабореко А.К. Дороги и звоны: Воспоминания, письма. — М.: Скифы, 1993.

9. Бахрах Л. Бунин в халате. — М.: Согласие, 2000.

10. Богданова О.Ю. Роман И.А. Бунина «Жизнь Арсеньева» // Литература в школе, 2000. — №7.

11. Бунин И. Великий дурман / Сост., вступ.ст и примеч. О.Б. Василевской. — М.: Совершенно секретно, 1997.

12. Бунин И. Воспоминания. Предисловие В. Лаврова // М. Горький и другие / Отечеств. архив // Наш современник. — 1990. — №11.

13. Бунин И.А. Окаянные дни. Воспоминания. Статьи / Сост., подгот. текста, предисл. и коммент. А.К. Бабореко. — М.: Сов. писатель, 1990.

14. Бунин И.А. Публицистика 1918-1953 годов. Под общей редакцией Н. Михайлова. — М.: Наследие, 1998.

15.

16. Василевский А. Разорение III. // Новый мир. — 1990. — № 2.

17. Волков А.А. Проза Ивана Бунина. — М.: Московский рабочий, 1969.

18. Высочайшая правда творчества: (современники о И.А. Бунине) // Нева. — 1995. — №10.

19. Горелов А. Три судьбы (Ф. Тютчев, А. Сухово-Кобылин, И. Бунин).

— Л.: Советский писатель, 1978.

20. Гречнев В.Я. Русский рассказ конца XIX — начала ХХ века. — Л., 1979.

21. Долгополов Л. На рубеже веков. О русской литературе конца XIX — начала XX века. — Л.: Советский писатель, 1977.

22. Заманская В.В. Русская литература первой трети XX века: проблема экзистенциального сознания: Монография. — Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та; Магнитогорск: Изд-во Магнитогорского гос. пед. ин-та, 1996.

23. Золотарев А.А. И.Бунин и М.Горький. Воспоминания / С пред. А.Астафьева // Наш современник. — 1965. — №7.

24. И.Бунин и русская культура: Межвузовский сборник научных трудов / Сост. Г.П. Климова. — Елец, 1995.

25. Ильин И.А. О тьме и просветлении. Книга художественной критики: Бунин. Ремизов. Шмелев. — М.: Скифы, 1991.

26. Ильин И. Творчество И.А. Бунина. // О тьме и просветлении. Книга художественной критики. Бунин, Ремизов, Шмелев. — М., 1991.

27. История русской литературы: ХХ век. Серебряный век / Под ред. Жоржа Нева, Виктории Страды и Ефима Эткинда. — М.: Изд. группа «Прогресс-Литера», 1995.

28. История советской литературы: Новый взгляд. По материалам Всесоюзной научно-творческой конференции. 11-12 мая 1986 г. — М.: Наука, 1990.

29. Киреев Р. Бунин: «Мы в последний раз обнялись»: [К биографии писателя] // Огонек. — 1994.

30. Корман Б.О. Практикум по изучению художественного произведения (Учебное пособие).

— Ижевск: Изд-во Удмуртского ун-та, 1977.

31. Костелянец Б. Иван Бунин — поэт. / В кн.: Иван Бунин. Стихотворения. «Библиотека поэта». — М.-Л., 1961.

32. Костомарова И. Нравственно-общественная позиция И.А. Бунина в 1916-17 годах (по дневникам Н.А. Пушешникова) // Тезисы докладов на межвузовской научной конференции, посвященной 120-летию со дня рождения И. Бунина (24-27 сентября) /ОГПИ. — Орел, 1991.

33. Кулебяко Е.С. И.А. Бунин и Академия Наук // Русская литература. — 1967. — №4.

34. Лавров В. Холодная осень. Иван Бунин в эмиграции: 1920 -1953. Роман-хроника. — М.: Молодая гвардия, 1989.

35. Ланин Б. Окаянная современность и горечь позднего прозрения: (Заметки о «Несвоевременных мыслях» А.М. Горького и «Окаянных днях» И.А. Бунина) // Нар. образование. — 1960. — №6.

36. Линков В.Я. Мир и человек в творчестве Л. Толстого и И. Бунина. — М.: Изд-во МГУ, 1989.

37. Литература (Еженедельное приложение к газете «Первое сентября»).

— 1995. — №6.

38. Литературная энциклопедия русского зарубежья. — М.: РОССПЭН, 1997.

39. Литературное наследство.Т.84. В 2-х кн. Книга 1. Иван Бунин / Ред. В.Г. Базанов и др. — М.: Наука, 1973.

40. Литературный энциклопедический словарь / Под ред. В.М. Кожевникова, П.А. Николаева. — М.: Советская энциклопедия, 1987.

41. Мальцев Ю. Иван Бунин 1870-1953. — М.: Посев, 1994.

42. «Минувшее меня объемлет живо…»: Воспоминания русских писателей XVIII — начала XX в. и их современников: Рекомендательная библиографическая энциклопедия / Государственная библиотека им. В.И. Ленина: Авторы-составители: С.П. Бавин, Е.М. Сахарова, И.В. Семибратова, В.С. Смирнова. — М.: Издательство «Книжная палата», 1989.

43. Михайлов О.Н. Иван Алексеевич Бунин // Михайлов О.Н. Литература русского зарубежья. — М., 1995.

44. Михайлов О. Н. Жизнь Бунина. Лишь слову жизнь дана… — М.: Центрполиграф, 2001.

45. Михайлов О.Н. Иван Алексеевич Бунин. Очерк творчества. — М.: Наука, 1967.

46. Михайлов О. «Окаянные дни» Бунина: Литературная критика // Москва. — 1989. — №3.

47. Михайлов О. Строгий талант: Иван Бунин. Жизнь, судьба, творчество. — М.: Современник, 1976.

48. Муромцева-Бунина В.Н. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. — М.: Советский писатель, 1989.

49. Никулин Л.В. Бунин // Чехов, Бунин, Куприн: Лит. портреты. — М., 1960.

50. Нинов А. М. Горький и И. Бунин. История отношений. Проблемы творчества: Монография. — Л.: Советский писатель, 1984.

51. Ошар К. «Окаянные дни» как начало нового периода в творчестве И. Бунина // Русская литература. — 1996. — №4.

52. Пискунов В. Тема о России. Россия и революция в литературе нач. ХХ в. — М.: Советский писатель, 1983.

53. Привалов К.П. Вызов Ивана Бунина // Журнал «Юность». — 1990. — №4.

54. Романичева Е.С. «Талант красивый, как матовое серебро» // Литература в школе, 2000. — №7.

55. Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. — М., 2000.

56. Русские писатели. Библиографический словарь. В 2-х частях / Под ред. П.А. Николаева. — М.: Просвещение, 1990.

57. Смирнова Л.А. Иван Алексеевич Бунин: Жизнь и творчество: Книга для учителя. — М.: Просвещение, 1991.

58. Смирнова Л.А. Русская литература конца XIX-начала ХХ в.: Учебник. — М.: Просвещение, 1993.

59. Соколов А.Г., Михайлова М.В. Русская литературная критика конца XIX- начала XX века. — М., 1982.

60. Соколов А.Г. Судьбы русской литературной эмиграции 1920-х годов. — М.: Изд-во МГУ, 1991.

61. Струве В.П. Русская литература в изгнании. — Париж: УМСА-Press; М.: Русский путь, 1996.

62. Твардовский А. О Бунине. / И.А. Бунин. Собр. соч.: — Т.1. — М.: Художественная литература, 1965.

63. Телешов Н.Д. Записки писателя: Воспоминания и рассказы о прошлом. — М.: Моск. рабочий. 1966.

64. Трубина Л. А. Русская литература ХХ века. — М.: Изд-во «Флинта»; Наука. — 1998.

65. Федотов Г.П. Судьба и грехи русского народа. — Т.1. — СПб, 1991.

66. Шикман А.П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. — М., 1997.

67. Шмелев И.С. Слово на чествовании И.А. Бунина // Уроки литературы, 2000. — №3.

68. Эберт К. Образ автора в художественном дневнике Бунина «Окаянные дни» / Русская литература. — 1996. — №4.

69. «Я пишу эти строки в дни величайших страданий…»: Ст. И.А.Бунина 20-х годов / Вступ. ст., публ., подгот. текстов и примеч. О. Василевской // Дружба народов. — 1996. — №2.