Образ провинциального города в повести А.П. Чехова «Моя жизнь»: экзистенциальный аспект

Реферат

Образ провинциального города в повести А.П. Чехова «Моя жизнь»: экзистенциальный аспект

Т. Б. Зайцева

Провинциальная Россия, небольшие города — основное место действия чеховских произведений. В повести «Моя жизнь» (1896) главный герой, Мисаил Полознев, добровольно отказывается от своего «общественного положения», гарантированного дворянским происхождением, и тем самым бросает вызов родному городу, обитатели которого привыкли жить по принятым закоснелым нормам: «…есть губернаторская наука, есть архимандритская наука, есть офицерская наука, есть докторская наука, и для каждого звания есть своя наука» [С., 9, 233]1. Выбирая собственный жизненный путь, Мисаил вступает в конфликт с городом и становится его критиком-обличителем. город образ чехов жизнь

Чеховский герой честный человек, для которого справедливость и правда являются важнейшими ценностями. Однако инвективы Полознева, направленные против города, часто кажутся преувеличенными и несправедливыми, поскольку «в этом городе живет “справедливый человек” Редька, “добрая фея” Анюта Благово, да и сам Мисаил остается жителем города» , подчеркивает исследователь. Замечу, что обличения Мисаила часто противоречивы. Важно понять, чем же всетаки вызвана такая непримиримость героя по отношению к городу и двойственность его высказываний.

Главным воплощением бездарности, ханжества, несправедливости, жестокости, бездушия родного города для Мисаила выступает его родной отец. Однако, несмотря ни на что, Мисаил действительно любит отца. Точнее сказать, он любит/жалеет и ненавидит/не понимает своего отца одновременно. Так же неоднозначно-двойственно относится Мисаил и к своему родному городу. С одной стороны, говоря об уродливом облике города, созданном потугами отца-архитектора, герой иронизирует: «С течением времени в городе к бездарности отца пригляделись, она укоренилась и стала нашим стилем» [С., 9, 198]. С другой стороны, Мисаил делает прямо противоположное признание: «Я любил свой родной город. Он казался мне таким красивым и теплым! Я любил эту зелень, тихие солнечные утра, звон наших колоколов», и тут же вновь добавляет: «. но люди, с которыми я жил в этом городе, были мне скучны, чужды и порой даже гадки» [С., 9, 205]. Надо полагать, поэзия города для Мисаила существует, но связана она отнюдь не с людьми, а, главным образом, с переживанием красоты природы, городского пейзажа. Однако противоречивость проявляется и в других монологах героя, когда речь не касается противопоставления прекрасной природы и гадкой жизни городских жителей.

9 стр., 4447 слов

«Отношение отцов и детей», конфликт отцов и детей по роману «Отцы ...

... старшее поколение было более внимательным и понимающим по отношению к молодому, то и молодежь была бы более лояльна к традициям, что уже отживают век. Два конфликта героев в романе «Отцы ... ничего в политике и прочих науках, а следовательно, не сможет правильно распоряжаться властью. «Отцы и дети» — отношение к искусству, природе: сочинение, аргументы, цитаты «Отцы и дети» — отношение к искусству, ...

С одной стороны, чеховский герой никогда не забывает о многочисленных несчастных страдальцах, подобных ему и его сестре: «. мне приходили на память люди, всё знакомые люди, которых медленно сживали со света их близкие и родные, припомнились замученные собаки, сходившие с ума, живые воробьи, ощипанные мальчишками догола и брошенные в воду, и длинный, длинный ряд глухих медлительных страданий, которые я наблюдал в этом городе непрерывно с самого детства» [С., 9, 269], а с другой Мисаил тут же возмущается: «.и мне было непонятно, чем живут эти шестьдесят тысяч жителей, для чего они читают евангелие, для чего молятся, для чего читают книги и журналы. Какую пользу принесло им всё то, что до сих пор писалось и говорилось, если у них всё та же душевная темнота и то же отвращение к свободе, что было и сто, и триста лет назад? Подрядчик-плотник всю свою жизнь строит в городе дома и всё же до самой смерти вместо “галерея” говорит “галдарея”, так и эти шестьдесят тысяч жителей поколениями читают и слышат о правде, о милосердии и свободе, и всё же до самой смерти лгут от утра до вечера, мучают друг друга, а свободы боятся и ненавидят ее, как врага» [С., 9, 269].

В городе живут страдальцы и мучители. Но, как видим, несчастные страдальцы не отделяются героем от «этих шестидесяти тысяч жителей». Жертвы и палачи не отделимы друг от друга и могут меняться местами: «И никто не относился ко мне так немилостиво, как именно те, которые еще так недавно сами были простыми людьми и добывали себе кусок хлеба черным трудом» [С., 9, 217]. Даже собаки, испытавшие издевательства, при удобном случае бросаются на других обиженных париев-маляров «с какою-то особенною злобой» [С., 9, 225].

Образ провинциального города в повести «Моя жизнь» и других произведениях Чехова, безусловно, нетипичен, что замечали уже современники Чехова. Это многозначный символ, в котором проглядывает и «древнейшая мифологема нечестивого города» Вавилона3 или «адского города», и почти по-гоголевски гротескная картина провинциального уклада, подавляющего человека. Среди многочисленных отрицательных характеристик, которые дает чеховский герой жителям своего города (бессмысленность и бесцельность существования, лень, невежество, глупость, дикость, пошлость, косность, скука, ханжество, бездарность, сердечная грубость, ничтожество, взяточничество, повальная антисанитария, и т. д.), бросается в глаза еще одна черта, именно она во многом и определяет особенности отношения Мисаила к горожанам и даже стиль его обличений.

У других городов Тулы, Одессы есть хоть какая-то «индивидуальность», своя примета, свое «лицо»: «Я знал, что Кимры добывают себе пропитание сапогами, что Тула делает самовары и ружья, что Одесса портовый город, но что такое наш город и что он делает я не знал. Большая Дворянская и еще две улицы почище жили на готовые капиталы и на жалованье, получаемое чиновниками из казны; но чем жили остальные восемь улиц, которые тянулись параллельно версты на три и исчезали за холмом, это для меня было всегда непостижимою загадкой» [С., 9, 205].

15 стр., 7251 слов

Контрольная работа: Горловка маленький город с большой историей

... Население — 314,7 тыс. человек. В городе более полутора тысяч проспектов, бульваров, улиц и переулков. Три железнодорожные станции. Сегодня Горловка — один из крупных промышленных городов нашей страны. Среди ... года составляет почти 292 тысячи человек. 15.3% населения говорят на украинском языке. Население города по данным начала 2007 года составляет 272 тысячи жителей. По сравнению с данными ...

Разве Мисаил не видит и не ценит хороших людей, живущих рядом? Очевидно, что он никогда не забывает о Редьке и Анюте Благово, но при этом замечает, что подобные люди чем-то резко выделяются среди горожан, а главное, кажутся остальным опасными или чудаковатыми, как, например, Редька или даже сам Мисаил. И если бы жители города знали об отношении Анюты Благово к Мисаилу, они, пожалуй, осудили бы ее заботу о брате и сестре Полозневых, ее поведение показалось бы им, по меньшей мере, странным и предосудительным.

Описание жителей города, как их видит чеховский герой, поражает своей безликостью, анонимностью, монолитностью, гомогенностью.

Важно заметить, что герой осуждает не отдельных представителей «нечестивого города», а всех сразу, во всей массе, «все эти шестьдесят пять тысяч людей» [С., 9, 205] в начале повести, или «эти шестьдесят тысяч жителей» [С., 9, 258] в финале (похоже, что потеря пяти тысяч жителей для героя осталась незамеченной или непринципиальной, как будто речь шла не о реальных людях, а об абстрактных статистических единицах).

«Город лавочников, трактирщиков, канцеляристов, ханжей, ненужный, бесполезный город, о котором не пожалела бы ни одна душа, если бы он вдруг провалился сквозь землю» [С., 9, 278]. Надо заметить, что первоначально (в доцензурном варианте) вместо слова «ханжи», указывающего скорее на нравственное качество, у Чехова было слово «попы», т. е. определение профессии, социальной функции. Таким образом, в картине города, созданной чеховским героем, перед читателем выстраиваются не люди, а людифункции, которым противопоставлена «одна душа», не принадлежащая массе.

Бросая обвинения в лицо своему отцу, Мисаил обращается ко всему городу, воспринимая старшего Полознева как типичнейшего репрезентанта ничтожества и авторитарности всех «этих шестидесяти тысяч», совершенно лишенных личностного начала. Как справедливо заметил А. Д. Степанов, «отец только часть традиции, он не обладает никаким позитивным личным содержанием»5. Неслучайно в воспоминаниях героя о детстве отец фигурирует как безличная подавляющая сила: наивную радость в то время «пригнетали и заглушали суровым воспитанием» [С., 9, 213].

Неслучайно и незадолго перед тем, как дать обобщенный портрет города, Мисаил характеризует семью Ажогиных, «почтенное семейство», которое, так же, как отец героя, отражает типичные черты жителей. В этом описании главная деталь дочери, «… которых, когда говорили о них, называли не по именам, а просто: старшая, средняя и младшая» [С., 9, 200]. Такой прием, подчеркивающий обезличенность общества, где правит повседневность, использовал еще Грибоедов: гостьи на балу Фамусова, княжны Тугоуховские, «различаются» только порядковыми номерами. Жители чеховского провинциального города люди со стертыми лицами, похожие на «живые картины», плоские персонажи из театра теней, знаки общей массы. Вот что больше всего возмущает Мисаила в горожанах: неспособность жить персонально, личностно и отвечать за себя, бездумное рабское подчинение общепринятому.

Одним из первых в XIX веке проблему нивелировки, омассовления человека, « уравнивании человека в упорядоченном и анонимном массовом обществе»6 поставил датский философ, предтеча экзистенциализма Сёрен Киркегор: «Подобно тому, как в пустыне, из-за страха перед разбойниками и дикими зверями, люди вынуждены путешествовать большими караванами, точно так же и индивидуумы испытывают теперь ужас перед экзистенцией, потому что она оставлена Богом; они отваживаются жить только в больших потоках и сплачиваются en masse, чтобы все-таки быть чем-то». Массовое бытие, которое другие философыэкзистенциалисты позже обозначали словами «мы все» (Ясперс), «Man» (Хайдеггер), неизбежно разрушает экзистенциальное существование отдельного человека. «Отдельный человек в повседневном бытии действует не сообразно своей собственной свободе и ответственной решимости, а оказывается движимым и руководимым непостижимым и незаметным влиянием “Man”. Он думает, как “думают”, он действует, как “действуют”. В анонимной коллективности этого “Man” нивелируется любая особенность отдельного человека, под давлением невидимой и тем не менее неотразимой силы все стало однообразным».

1 стр., 390 слов

Повесть жизнь иначе

... остроумная история с неожиданной концовкой, а как подлинный случай из жизни какого-либо реального исторического лица. Повести XIX-XX вв. очень пестры и разнообразны по содержанию. Они занимают ... времени стали по содержанию гораздо разнообразнее: бытовыми, сатирическими, историческими. Таковы “Повесть о Ерше Ершовиче”, “Повесть о Шемякином суде”, “Повесть о Петре и Февронии”. В основе почти каждой ...

«Город наш существует уже сотни лет, и за всё время он не дал родине ни одного полезного человека ни одного! Вы душили в зародыше все мало-мальски живое и яркое!» [С., 9, 278], возмущается Мисаил.

В повести «Моя жизнь» причиной нивелировки и омассовления человека показан бытовой консерватизм, та «неистребимая житейская стихия <…> противостоящая всем рождающимся в русской жизни духовным порывам, нейтрализующая все исторические перемены, исключающая возможность личной самобытности и личного достоинства человека», о которой впервые заговорил Грибоедов9. Чехов же, ощутивший в полной мере на личном опыте губительную силу «непросветленной и застойной» повседневности («Душа моя просится вширь и ввысь, но поневоле приходится вести жизнь узенькую, ушедшую в сволочные рубли и копейки. Нет ничего пошлее мещанской жизни с ее грошами, харчами, нелепыми разговорами и никому не нужной условной добродетелью» [П., 5, 78], писал он Суворину 16 июня 1892 года), довел эту тему до пугающего совершенства, придал ей экзистенциальное значение.

Провинциальный город бездушная тысячная масса подчиняется застарелым условностям, привык жить по социально-бытовым шаблонам, по закону буквы, утратившему изначальный смысл. В городе ничего не изменилось со времен гоголевских «свиных рыл» (так отзывается о жителях доктор Благово), диких и кабаних Островского (о его пьесах тоже далеко не случайно упоминается в повести Чехова).

Считающие себя прогрессивными людьми без предрассудков, Ажогины поспешно отказывают от дома Клеопатре, ожидающей внебрачного ребенка. Отец Мисаила называет себя праведником и страдальцем в духе Иова он тоже познал «скорби», но при этом забывает о главных христианских заповедях: о любви к ближнему, милосердии и прощении, отрекаясь от «безнравственной» дочери и «непокорного» сына. От Бога и религии в городе осталось только наружное благочестие (религиозный формализм) да «звон колоколов»: маляры, например, «редко заглядывают в храм божий», «многие из них по десяти лет на духу не бывали» [С., 9, 218]. Обезбоженное, обезличенное существование превращает жителей города в животных: «Я спрашивал, чем же эти глупые, жестокие, ленивые, нечестные люди лучше <.> животных, которые тоже приходят в смятение, когда какая-нибудь случайность нарушает однообразие их жизни, ограниченной инстинктами» [С., 9, 268-269]. И если внимательный взгляд наблюдателя все же выхватит какого-нибудь представителя массы, им может оказаться звероподобный Иван Чепраков: «Пьяный он был очень бледен и всё потирал руки и смеялся, точно ржал: ги-ги-ги! Из озорства он раздевался донага и бегал по полю голый. Ел мух и говорил, что они кисленькие» [С., 9, 212].

6 стр., 2569 слов

Рецензия к рассказам и повестям Чехова (Чехов А. П.)

... рассказу при включении его в Собрание сочинений. Горе (стр. 113).— По свидетельству М. П. Чехова, тема рассказа почерпнута писателем из жизни ... Злоумышленника» («Октябрь», 1944, № 7-8). Лошадиная фамилия Егерь (стр. 103).— Рассказу «Егерь» в жизни писателя суждено было сыграть важную роль. Чехов ... материалов. Куда ни обратишь взгляд, — картина; что ни человек — тип», — говорил Антон Павлович о Бабкине ( ...

С точки зрения экзистенциальной философии, «. Я и масса противостоят друг другу как подлинность и неподлинность личного бытия. Та решительная черта, что отличает подлинность от неподлинности, одновременно является чертой, отделяющей единичного человека от массы»10. Единственная возможность прорваться к подлинной экзистенции категорический разрыв, размежевание с «безответственной массой», что ведет не только к обретению собственного «Я», но и неизбежно к страданиям, вызванным не душевными переживаниями или физической болью, а глубинным ощущением вынужденного и необходимого экзистенциального одиночества. Именно такую ситуацию переживает Мисаил Полознев: «В темноте, под дождем, я почувствовал себя безнадежно одиноким, брошенным на произвол судьбы, почувствовал, как в сравнении с этим моим одиночеством, в сравнении со страданием, настоящим и с тем, которое мне еще предстояло в жизни, мелки все мои дела, желания и всё то, что я до сих пор думал, говорил» [С., 9, 240].

Но отдельное человеческое бытие невозможно без связи с обществом, поскольку даже «. одиночеству небезразлично наличие других людей <. >. Одиноким может быть лишь то существо, которое по самой своей природе живет в сообществе»11.

Чеховский герой на собственном опыте ощущает свою неразрывную связь с безликим до ужаса городом, несмотря на свою отчужденность, отдельность, обособленность.

Мисаил и сам когда-то мало чем отличался от серой бессмысленной массы. Рассказывая о происхождении своего прозвища, он вспоминает: «Мы вместе когда-то, в осеннее время, ловили щеглов, чижей и дубоносов и продавали их на базаре рано утром, когда еще наши родители спали. Мы подстерегали стайки перелетных скворцов и стреляли в них мелкою дробью, потом подбирали раненых, и одни у нас умирали в страшных мучениях (я до сих пор еще помню, как они ночью стонали у меня в клетке), других, которые выздоравливали, мы продавали и нагло божились при этом, что всё это одни самцы [С., 9, 208-209]. Этот рассказ перекликается с его собственной инвективой о «. замученных собаках, сходивших с ума, живых воробьях, ощипанных мальчишками догола».

Однако чеховский герой все же оказался способным сознательно и решительно противопоставить себя городу. Что же могло послужить толчком к выбору «или-или» (пользуясь выражением-требованием Киркегора), совершенному Мисаилом? Настоящее знание (в этической экзистенции абсолютное различение добра и зла, обретение собственного «Я»), считал Киркегор, начинается с отчаяния, страдания, осознания смерти. Чехов нередко ставит своих героев в подобные критические «пограничные», ситуации. В повести «Моя жизнь» автор только намекает на такое решающее событие, поскольку главным для Чехова было показать не важнейший момент постижения человеком всего отчаяния своего положения, а тяжелый путь того, кто сделал этический выбор.

Через всю повесть, через все воспоминания о тяжелом несчастливом детстве Мисаила проходит образ его матери, и с ней у героя связаны самые светлые чувства: ощущение тепла, радости, чистоты, нежной любви. В облике любимой сестры, пожалуй, самого дорогого ему человека, Мисаил видит «материнское, бесконечно доброе» [С., 9, 243] и, вместе с тем, «болезненную бледность», как у матери, которая, видимо, тоже была серьезно больна, как Клеопатра, и скрывала это.

2 стр., 972 слов

Жизнь столицы и мир деревни в романе «Евгений Онегин

... Жизнь Онегина в столице была наполнена иными делами. «Бывало, он еще в постеле: / К нему записочки несут. / Что? Приглашенья? В самом деле, / Три дома на вечер зовут». Поэтому бездействовать и в деревенской жизни Евгений Онегин ... какой из двух миров лучше, — столичный или деревенский. Вернее будет сказать, что оба мира ярко, наглядно и самобытно представлены А. С. Пушкиным в романе «Евгений Онегин».

В самом начале повести мы узнаем о преждевременной смерти матери Мисаила, в которой герой, несомненно, считает виновным своего отца и город: «Эти ваши дома проклятые гнезда, в которых сживают со света матерей, дочерей, мучают детей <…> Бедная моя мать! продолжал я в отчаянии. Бедная сестра!» [С., 9, 278]. Скорее всего, именно смерть матери и перевернула жизнь чеховского героя.

Мисаил, порвав с требованиями сообщества быть «как все» или спрятаться в «безответственной массе», выбирает собственный путь, позицию этика: «. этическое же отношение выражается не трусливым бегством от жизни, а мужественною борьбой с нею и победой, или сознательным подчинением ее тяготам и бремени…».

В чеховедении отмечалось, что в повести «Моя жизнь» важна оппозиция «провинция столица (Петербург)», что подчеркивается уже подзаголовком: «Рассказ провинциала». Столица индивидуальнее, свободнее и прогрессивнее: «.столичному человеку порядки, царящие в городе, кажутся не столько страшными, сколько смешными, о чем свидетельствует реакция Маши на рассказ Мисаила о встрече с губернатором». Однако вряд ли можно согласиться с тем, что в данном чеховском произведении «… столица в формуле Столица Провинция предчувствие, пророчество той жизни, которая должна быть и которой нет в исторической действительности», или воплощение «мифологемы “золотого века”». Для Мисаила столица ассоциируется прежде всего с Машей Должиковой и доктором Благово. Ум, образованность, воспитанность, культурность, умение произвести внешнее впечатление, артистизм, игра с жизнью и людьми, погоня за наслаждениями эстетического и интеллектуального характера объединяет «столичных» персонажей. Они, по точному наблюдению главного героя повести, «увлечены жизнью», но жизнью не внутренней, а внешней, в чем бы она ни выражалась. В поисках свободы и новых впечатлений, рождающих иллюзию наполненности бытия, Маша и Владимир Благово пренебрегают страданиями других людей, «столичные штучки» спешат по жизни, убегая от старых пристрастий к новым увлечениям, не замечая, что все больше несвободны, все больше зависимы от внешних условий, от настроения, от минуты. Убегают они, в конечном счете, от себя. «У той Америка и кольцо с надписью, думал я, а у этого докторская степень и ученая карьера, и только я и сестра остались при старом» [С., 9, 275]. В отношении себя герой имеет в виду, конечно, не только скучный провинциальный быт, но и свои нравственные переживания, моральные потери и обретения. Маша и доктор Благово типичные киркегоровские «эстетики», о которых философ писал: они «.понимают под наслаждением жизнью удовлетворение всех своих желаний; желаний, однако, у них так много, и притом самых различных, что, благодаря этому, жизнь их просто поражает своей безграничной разбросанностью»16, т. е. утратой, «.отсутствием объединяющей силы личности, своего единого, сущего “я”». Таким образом, столица (Петербург) в чеховской повести выступает, как представляется, знаком эстетического отношения к жизни (в киркегоровском смысле), которое так же, как и безличность провинции, не способствует выявлению подлинной человеческой сущности, смысла человеческой жизни.

18 стр., 8646 слов

Положительные герои А.П. Чехова

... герои Чехова – герои произведений «Палата №6», «Душечка», «Студент», «Моя жизнь». В третьей главе описывается тема христианства в произведениях А.П. Чехова, анализируются его святочные рассказы. В ... 13 и т. д. В 1901–1902 годах А.Ф. Маркс издал полное собрание сочинений Чехова в 10 томах. То же ... манеры Чехова. И до сих пор чеховские повести почти всегда и начинаются и кончаются в одной книжке ...

Перечитаем последнюю страницу повести: «То, что я пережил, не прошло даром. Мои большие несчастья, мое терпение тронули сердца обывателей, и теперь меня уже не зовут маленькой пользой, не смеются надо мною, и, когда я прохожу торговыми рядами, меня уже не обливают водой. К тому, что я стал рабочим, уже привыкли и не видят ничего странного в том, что я, дворянин, ношу ведра с краской и вставляю стекла; напротив, мне охотно дают заказы, и я считаюсь уже хорошим мастером и лучшим подрядчиком, после Редьки» [С., 9, 279].

Один из исследователей трактует финал оптимистически: «Таким образом, оказывается, что город, современный Вавилон, есть единственное место спасения души, а спасая свою душу, человек изменяет микросреду вокруг себя, открывает возможность общего спасения».

Повесть Чехова и можно было бы назвать гимном обыкновенному человеку (который смиренно занимается своим делом, и маленькая польза постепенно перерастает в дело огромное, поскольку вроде бы способствует нравственным изменениям жителей города), если бы она не была совершенно лишена пафоса и не кончалась бы так обыденно-печально: «Мы <.> стоим молча или говорим о Клеопатре, об ее девочке, о том, как грустно жить на этом свете» [С., 9, 280]. И какаято «сила» по-прежнему заставляет Анюту Благово избегать Мисаила и даже «бояться» Полозневых, чему когда-то удивлялась Клеопатра, боготворящая свою подругу.

На мой взгляд, более точен другой исследователь, А. Д. Степанов, который по поводу финала повести замечает: «Принятие прогресса по привычке, демократизация социальных отношений по привычке в чеховских наблюдениях сочетаются и безусловная вера в технический и общественный прогресс, и скептицизм по отношению к прогрессу в индивидуальной человеческой психологии и этике». Выводы исследователя перекликаются со словами писателя из записных книжек: «Большинство, масса всегда останется глупой, всегда она будет заглушать; умный пусть бросит надежду воспитать и возвысить ее до себя; пусть лучше призовет на помощь материальную силу, пусть строит жел(езные) дороги, телеграфы, телефоны — и с этим он победит и подвинет вперед жизнь» [С., 17, 57].

Финал повести Чехова иронично печален. Главный герой только выражает надежду, что его опыт не прошел даром для города. А ведь пробуждение сердец обывателей, по-видимому, не состоялось, обернувшись, на самом деле, банальной привычкой. Финал повести свидетельствует о том, что общего спасения не бывает и не может быть, что процесс нивелирования массы, не меняя своей сути, способен адаптировать прорывы отдельного человека «под себя».

Впрочем, а возможно ли вообще спасение как награда даже для отдельного человека? Киркегор считал, что этическая позиция не избавляет полностью от отчаяния, поскольку выбор самого себя означает выбор самого себя в вечном значении, и только связь с Богом придает человеческой экзистенции смысл. «Мы можем быть сколь угодно нравственны, мы можем настойчиво следить за тем, чтобы каждое мгновение выбора было этически окрашено, и, однако же, самые высокие принципы не могут избавить человека от страха смерти, от ощущения, что сразу же под тонкой пленочкой этических гарантий лежит пропасть неуверенности, тревоги, зыбких предчувствий, одним словом, осознание неустойчивости собственного бытия». В жизни чеховского героя мало радости: он «.постарел, стал молчалив, суров, строг», редко смеется [С., 9, 279], мало покоя: «В будни я бываю занят с раннего утра до вечера» [С., 9, 280]. А праздники героя связаны, по чеховской иронии, с посещением кладбища. Единственная отрада Мисаила маленькая племянница, которая в наивном неведении детства еще не знает, что ей предстоит пережить, будучи отвергнутой городом (ведь девочка внебрачный ребенок).

8 стр., 3878 слов

Лекция 4. Образ послереволюционной советской действительности ...

... временным угадывается вечное. II Сюжет повести «Собачье сердце», написанной в 1925 году, как и сюжет ... в повести как олицетворение эпохи военного коммунизма, времени абсолютно чуждого и враждебного Булгакову и олицетворяющему для него сущность пролетарской революции: “Он был страшно старомоден. В 1919 году этот человек ... развития событий. В этой связи обращают на себя внимание черты сходства Персикова ...

В жизни Мисаила отсутствует гармония. Спасение отдельного единичного человека, обладающего этическим мужеством, способностью взять на себя ответственность за собственное Я, за собственную подлинность, оказывается ничем не гарантировано, так как проблематичным остается наличие Бога, который в творчестве Чехова осторожно заменен тем, что современная теология называет «опытом переживания нуминозного»21. И неслучайно единственное прямое обращение Мисаила к небу «награждается» переживанием абсолютного одиночества.

Примечания

Все цитаты из Чехова приводятся по изданию: Чехов, А. П. Полн. собр. соч. и писем : в 30 т / А. П. Чехов. М. : Наука, 1974-1983. Ссылки даются в тексте с указанием серии [С. (Сочинения) или П. (Письма)], номера тома и страницы, выделенной курсивом.

Собенников, А. С. «Между “есть Бог” и “нет Бога”.» : (о религиознофилософских традициях в творчестве А. П. Чехова) / А. С. Собенников. Иркутск, 1997. С. 69.

Там же. С. 72.

Степанов, А. Д. Проблемы коммуникации у Чехова / А. Д. Степанов. М., 2005.

С. 153.

Там же. С. 145.

Левит, К. Тот Единичный : Киркегор [Электронный ресурс] / К. Левит // Топос. —

№ 1 (6).

Режим доступа : .

Киркегор, С. Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» /

С. Киркегор. Минск, 2005. С. 409.

Больнов, О. Ф. Философия экзистенциализма / О. Ф. Больнов. СПб., 1999. С. 70-71.

Маркович, В. М. Комедия в стихах А. С. Грибоедова «Горе от ума» / В. М. Маркович // Анализ драматического произведения. Л., 1988. С. 71.

Больнов, О. Ф. Философия экзистенциализма. С. 73.

Там же. С. 68.

Кьеркегор, С. Наслаждение и долг / С. Кьеркегор. Ростов н/Д, 1998. С. 297.

Степанов, А. Д. Проблемы коммуникации у Чехова. С. 147.

Собенников, А. С. «Между “есть Бог” и “нет Бога”.»… С. 77.

Там же. С. 78.

Кьеркегор, С. Наслаждение и долг. С. 232.

Там же. С. 205.

Собенников, А. С. «Между “есть Бог” и “нет Бога”.»… С. 71.

Степанов, А. Д. Проблемы коммуникации у Чехова. С. 149.

Исаева, Н. В. Косвенное сообщение : шифрованное письмецо ВЕЧНОСТИ [Электронный источник] / Н. В. Исаева, С. А. Исаев // Вестн. Европы. 2005. № 16. Режим доступа : http://magazines.russ.ru/vestnik/2005/16/is23.

Тиллих, П. Избранное : Теология культуры / П. Тиллих. М., 1995. С. 331.